***
Кто? Кто же его так беспощадно заказал? Хладнокровно и не считаясь ни с чем, не взирая на посторонние жертвы и гибель казённых дронов. Да, кто угодно! Врагов у Валерия Борисовича хватало. Но были и такие, кто открыто желал ему смерти и зла. Среди них — трахнутые идеалисты с верой в справедливость и закон, и надменные циники. Для второй же категории святого ничего нет. Они с Валерием одной породы. А ещё те, кто просто завидовал и легко бы подтолкнул, но не имел сил. Или наоборот, возлагал тупые надежды на дружбу с ним и помощь. Но Валерий меценатом не хотел становиться никогда. Какой смысл драться за каждый пфенниг прибыли и раздавать что-то неудачникам, нищим и попрошайкам? Мешал своим фактом бытия он абсолютно всем.
В круг этих прихлебателей, мечтателей и мстителей сейчас упорно лезли несколько человек. Позволить себе подобный масштаб истребления готов, пожалуй, только один. Остальные могли быть связаны с теми, кого Валерий даже не знал лично, а только догадывался. Тёмные или прозрачные, эластичные нити могли идти куда угодно.
Он пересёк тоннель — и вдруг ощутил лёгкую дрожь в стенах, словно кто-то активировал крупный массив оборудования этажами выше. Или ниже. Эхо шагов сопровождало его дольше обычного.
Нырнул на эскалатор станции Сирге, названной так в честь первого законного ландсмастера Северной Ливонии. Свет станции ударил в глаза неожиданно ярко: белизна, чистота и ровный шум стали почти болезненным контрастом после кровавой темноты квартиры. Он не понимал всех правил навязанной игры, но карту его сегодня побили дважды. Стоял пасмурный понедельник.
Станция жила как обычно, как в любой другой день. И именно эта нормальность казалась ему теперь издевательством.
Не будь он Валерием Борисовичем, если не способен к нестандартным решениям. И потянулся к пластине связи. Хотелось жить, использовать свой главный актив. Он мог уйти в камеру заморозки, но где гарантия, что не достанут даже там, даже через несколько лет? Путь один — идти с судьбой ва-банк. Если ошибётся, его ликвидируют. Если окажется прав, его сократят тоже, но будет шанс.
Он задержал палец над контактами — секунду, всего секунду. Внутри дрогнуло что-то холодное, похожее на разум: «Каждый, кому позвонишь, станет не другом — инструментом. И каждый принесёт с собой риск». Эта мысль странно успокоила. Решение принято.
И потому первым он позвонил менту. Другому, а не тому рыжему, с которым общался сегодня час назад.
— Чем обязан? — голос на той стороне холодный, преисполненный неприязни и былыми неудачами.
— Здравствуй, Ахто, — Валерий назвал его просто по имени.
Старый сыскарь из экономического отдела, конечно, определил звонившего.
— Чем обязан? — всё тем же тоном повторил ищейка.
Пожалуй, самый честный, неподкупный, так и не сумевший сделать карьеру ни тут, ни в антикоррупционной милиции, где работал лет десять назад и где, по сути, занимался тем же. Несколько раз он потрошил дела Валерия Борисовича и дважды доводил до суда, но каждый раз их рассыпали адвокаты и судья, встававший на сторону уважаемого бизнесмена. В первые — по уходу от налогов и сокрытию прибыли в логистике льда в расплавленные жарой регионы: Бангладеш, Эфиопию и Среднюю Азию. Второй — по заключению подряда Порто Трампа в Морском районе Таллина. Это как раз там, где сейчас вросли в мелководье далеко в залив достигаторы Энвира Эхитус, компании, унаследовавшей не только название, но и капиталы с прежних, далёких и мало кому понятных ныне времён. Валерий всякий раз наказывал инспектора Крамера весьма болезненно для репутации и по судьбе, но оставлял жить и позволял бороться дальше. Его просто забавлял этот старомодный, седой, склонный к выпивке тип, так и не познавший настоящих законов политики и бизнеса реального мира. Валерий подозревал того в симпатиях к социалистам, но Крамер никогда не заявлял об этом напрямую.
Сейчас, во время звонка, он без сомнения знал, что происходит на улицах Ревеля и так называемого Большого Таллина.
— Решил поговорить с заклятым другом.
— Тебя ищут, Валерий. И не мы, скромные калькуляторы, а ребята с большими стволами и армией милицейских танков.
— В курсе. Как не знать? Но заметь, я жертва, Крамер.
— А я причём?
— Хочу признаться на прощание. Совесть мучает. И не только за то, куда тебе удалось жало воткнуть, но и за другие дела.
— Вот как? Совесть мучает перед концом. И что за дела такие?
— По технологиям исследований записей сна. По сомнографии.
— «Сны больше не тают. Они ждут тебя…», — Крамер протянул в динамик всем известный слоган.
— Да, Крамер. «…Запиши невозможное. Переживи вновь». А тебя ждут откровения куда большие. Если поможешь.
— Хм… И что же ты хочешь взамен? Я могу обещать только одиночную каторгу за всю гадость, что ты наворотил. Наш разговор, кстати, записывается.
— Давай так. Эту запись оставь на случай. И скажи всем, куда и к кому идёшь. Тебе гарантия, если вдруг думаешь, я подставлю. Знаю, ты честный и трудный. Всегда был таким. Именно потому и говорю с тобой. Я за последний час потерял Эраста и жену Кати. Мою милую, самую лучшую на свете женщину. Помоги определить тварей, кто заказал. Ты умеешь считать. А стреляешь плохо. Но приходи один. Может быть, ты и плохой воин, но оружие при тебе есть, а главное — умная голова. Поможешь определить убийцу, я сдам тебе добровольно все свои карты.
— А где гарантии?
— Какие тут гарантии. Я на волоске от смерти, а ты в шаге от славы. Храм Тишины. Это под станцией Сирге, как знаешь. Я один и почти без оружия.
— Буду. Я в районе Фишермай[1]. Еду прямо сейчас.
Этот тупой мент-экономист и правда повёлся на перспективы, дурак! Ладно, уже лучше. Его из списка заказчиков Валерий Борисович исключил сразу.
Комитет Внутренних дел всегда ставил планку морали к своим людям высоко. Преданность на первом месте. Даже если ты не выдающийся мыслитель, скажем так. Чреда бесконечных реформ. Переименование полиции в милицию вскоре после Второй войны. Расчёт на доверие выживших к государству. Дескать, полиция — аппарат власти, а милиция — служба общества. Но регулирует эти процессы вовсе не народ. Многое осталось, как всегда раньше. Никакой советской канонизации в понимании милиции, понятно, и речи нет. Общественный договор, равновесие, так записано в законе, но на деле иначе.
Никто полицию не полюбил. Даже теперь, в новой шкуре. Она как след чего-то сломанного и не до конца добитого. Пережиток эпохи перехода. Компромисс. Попытка оставить человеку иллюзию участия, а на деле — вывеска, но треснутая, отжившая. И обещание вернуть старое полицейско-историческое название.
Перед войной всегда так. Если втянут и выживем, найдётся обязательно тот, кто вновь перевернёт их с ног на голову, а перед тем оглушит и вытряхнет старые мозги.
После завершения звонка Валерий слегка прикрыл глаза. Ощутил, как станция будто делает шаг в сторону: шум стал глуше, белизна — ярче. Давление подземелья, еле заметное, уже начало работать.
Он торопливо стукнулся второму абоненту.
Валерий выдохнул. Один звонок завершён. Оставалось ещё трое.
Чувствовал: с каждым новым голосом, к которому обращается, он не собирает союзников — он собирает тени. Слабые, опасные и непредсказуемые. Но других не было.
— Алло!
На заднем плане шумела музыка.
— Ты где, на вечеринке?
— А… Э… Это вы? — её голос не скрывал удивления.
— Удивлена?
— Вас ищут.
— А ты празднуешь, Аделина?
Он почувствовал её реакцию на другой стороне. Представил выражение лица.
— Не совсем так. И я не обязана вам…
— Послушай! Ты хочешь моё предсмертное интервью и признания? Получишь триумф.
— И ты хочешь теперь мне его дать, жалкая мразь?
Суслова сотрудничала с несколькими изданиями на правах свободного журналиста. Куда-то по-серьёзному её брать не хотели. Да и податься ей в наш век почти некуда. Родилась не в то время. Но её всё-таки читали, смотрели люди и морфы, анализировали синтетики и все прочие иже с ними.
Аделина и сама была необычным человеком. Краской, цветошой, как их называли хромидофобы.
Попадала в те примерно тридцать процентов биологических людей планеты Земля, к коим прикоснулась хромо-мутация. История давняя, берущая начало задолго до клоно-инкубаторов и массовых заморозок перед Второй войной и во время длительной апидемии[2]. Тот длинный период, когда казалось, победили многие болезни и вернули к нормальной жизни жертв ковида. Не случайно же «апидемией» принято называть время, когда эпидемии искоренены и на Земле отсутствуют вовсе.
История же с хромидами непонятная до конца. А версий слишком много. Все они стали поводом гонений, спекуляций и даровали много хлеба различным блогерам вроде самой Аделины.
Краски начали рождаться в один год, осенью, на всех континентах и вне зависимости от расы. У чернокожих, к примеру, стали появляться белые дети, у белых — синие, зелёные и по другим спектрам радуги. И дело не только в коже, но и в цвете волос, колорите ногтей и глаз. Во всём остальном изменения никак не влияют на развитие. Обычные во всём, кроме цвета. Фиолетовая Кати принадлежала как раз к этому проценту. Разумеется, поначалу завести детей от красок находилось желающих немного. Всегда стремились сохранить расу. Удивительно, но цвета не передавались в наследство. От хромида получался обычный ребёнок. В семидесяти примерно процентах.
Что здесь было? Намеренное манипулирование генами в тайных лабораториях, вырвавшийся на воздух биоэксперимент, результат экологической беды, влияние потусторонних сил, побочный результат лекарств или эпидемий из прошлого? Никто точно не ответит. Даже пурпурная Аделина Суслова с завитками натуральных и белых, как исчезающий с планеты снег, естественных волос и оранжевых глаз.
Именно Сусловой принадлежит нашумевший материал, что во второй половине двадцать первого века будущим родителям стали предлагать опции не только будущего пола чаду, но и его цвета. Пошла либеральная мода на чёрных с отливом, на золотых и даже детей цвета индиго. Когда ребёнок становился взрослым, ему якобы предлагали сменить цвет кожи по собственному выбору. А ныне этого выбора насильно лишили. Суслову обвинили, и не без подачи Валерия Борисовича, в инсинуациях прошлого. Ибо данные тех экспериментов заблокированы грифами недоступности и по сей день.
Жалобы от пигментных на социальный неудел и притеснения слышны отовсюду, где живут люди. Дискриминация, идентичность, биополитика — куда же без того?
Настоящие причины, как полагал Валерий, могли быть в последствиях вакцин, что аукнулись на геноме через сотню лет. В нераспознанной мутации биопродуктами индустрии, замещающей мясо, в радиоактивных микроутечках, необратимой мутации меланина вследствие солнечных аномалий. Список можно продолжать, втянув сюда от заговора инопланетян до мутации души. Да и не всё ли нам равно?
И всё же, несмотря на весь этот научно-политический хаос вокруг хромидов, Валерия в данный момент волновало только одно — что она придёт. А она придёт. Её амбиция сильнее страха.
— Ты же хотела получить от меня интервью и откровения от первого лица. Я дам их тебе наконец. Перед смертью. Мне больше нечего скрывать и бояться тоже. Ты победишь и станешь самой популярной после президентов, но моя судьба, — Валерий горько усмехнулся, — незавидна и примерно известна. Хочешь? Говори только сразу, тварь!
— Хочу.
Музыка на той стороне резко прекратилась.
— Тогда станция Сирге. Храм Тишины. Прямо сейчас. Можешь взять с собой что угодно, только не приводи роботов и людей. Я буду не один. Среди нас — законник. Так что решай: нужен тебе звёздный час или просрёшь эту бордовую жизнь в празднике и танцах.
Прервал разговор.
Теперь недоумок. Манипулировать такими легко. Готовы за признание и деньги на всё. Можно прикрыться как щитом. Но готовы помочь и в большем.
Рейго — диггер, неформал, фанат и знаток подземелий. В прошлом проработал понемногу почти на всех шахтах под городом. Увольняли или уходил сам из-за характера и внутренних бед с психикой. К Валерию обращался с жалобами на начальника рудника и с просьбой открыть ему собственный забой.
— Привет. Нашёл тут твой контакт, Рейго.
— О, это вы!?
Голос у паренька был такой, будто он и правда только проснулся. Такое не сыграть.
— Да, обдумал твою идею.
— А я передумал. Ноги болят. Суставы лечить надо. Какой там забой. Спасибо.
— Значит, не нужна помощь? Справишься сам?
Пауза.
— А чем поможете?
— Могу деньгами.
— Ага. Ну, ладно тогда. А что нужно?
— А приходи сейчас прямо в Храм Тишины. Тут и поговорим. Чего тянуть.
— Я сейчас приду.
Бесхитростный Рейго сам закончил диалог и, очевидно, в эту минуту шнурует обувь. По всему видно, он и не в курсе о попытках убийства или делает вид. Новости летят быстрее ветра.
Станция слегка качнулась. Или это ему показалось. Звуки стали глубже, словно под полом шёл мощный водяной поток.
А теперь всё труднее.
— Маргус, как здравствуешь? — Валерию не удалось прикрыть раздражённость в голосе.
— Твоими молитвами, — голос звучал так, будто он уже держал в руках папку с документами на наследование трона, — как сам жив?
— Кто-то приговорил меня, дорогой Клооги. В курсе? Что скажешь?
— Я всегда был уверен в тебе как в знаменосце концерна. И не могу упрекнуть, что интересы пайщиков ты ставишь ниже своих. Не знаю, кто объявил тебе эту войну, Валерий Борисович, но я поступил бы как истинный патриот.
— Это как же? Взорвал себя сам?
— Собрал совет и подал в отставку. Не потому что плохой, а наоборот. Тебя убьют, Валера, и компания понесёт убытки. Это пока ты во главе. Оставишь пост — будешь в совете, пока жив. Отряд не заметит потери бойца.
— А ты прав, Клооги, — неожиданно для того заявил прижатый в угол комбинатор. — Давай так и сделаем. Хочешь на моё место? — и продолжил, не дав Маргусу дать ответ: — Тогда вот что: приходи с документами прямо сюда. Я подпишу. Голос в твою пользу. Свидетели будут.
— Что? Ты серьёзно, Молокосов? Тогда э-э-э…
— Я серьёзно. Приходи, я подпишу. Станция Сирге, Храм Тишины. Встретимся там прямо сейчас.
— Вот как. Пусть по-твоему. Но я тоже буду не один. Возьму человека. И да, соболезную в связи с потерей телохранителя и жены.
Тут голос Клооги дрогнул. Совсем чуть-чуть. Амбиция победила осторожность — и Валерий это услышал.
Закончил связь.
Вот оно, говно, как лезет! Приведёт за собой кодлу. Вот только на выходе из метро дежурит милицейский наряд. Просто и без боя никому не уйти. И снизу подожмут, если придётся. Отступать некуда. Разве только в штольни. Завалят и погребут заживо.
Он завершил все звонки.
И впервые за этот проклятый день ощутил тишину.
Не спокойную — вязкую.
Глухую.
Такую, что тянет вниз.
[1] Фишермай, старое из письменных источников района Таллина, Каламая, в современном переводе, как Рыбный дом. В мире будущего общество вернулось к одной из транскрипций старого исторического названия. Одна из версий названия, — Рыбак Май.
[2] Апидемия, антоним понятию Эпидемии. Период, когда отсутствует эпидемия.