День начинается одинаково.
Сначала утро. Потом — всё остальное. Иначе здесь не бывает. И по-другому нельзя.
Напротив окна — труба городской ТЭЦ. Рядом ещё одна, темнючая махина. Она даёт средства к существованию паре-pere[1] сотен горожан. Жизнь по заводскому гудку начинается рано для всех. Даже для тех, кому туда, на завод этот копчёный, не надо — кто просто не может пережить этот звук во сне.
Рабочего день — тринадцать часов. За каждую ошибку — суровый штраф. Я ненавижу цифру тринадцать, как и вонь из трубы, но люблю краски расцвета. Особенно в начале мая. Четыре утра.
Небо идёт волнами цветов незабытого флага. Их невозможно передать словами, и тем более — на скудный, редкий объектив фото-сепии.
Когда восход становится полным, всё уже не так. Пересвет. Исчезают блики, прячутся оттенки и сгибы. Уже не как на том несбыточном волнистом знамении.
Нет, по умозрительной колористике всё korras[2]. И своих «рембарантов» в городе не мало. Даже студия есть. Но небесных красок в реальности не достать. Пока не изобрели.
Может, потому что не каждый художник встаёт так рано. И не каждый способен удержать это в зрачке. Такое не передать.
Рабочие видят, но заняты совершенно другим. И вижу я. Но я не заводской. Даже не рабочий. Скромный клерк, что просыпается от раската городского рёва вместе со всеми.
Завод, станция — не только они. На окраинах, где нет тех трущоб, настоящий технопарк и фабрики поменьше. Всегда пахнет керосином. Кирогаз — редкость, только по выходным.
Со спиртом в государстве строгий контроль и шальная контрабанда.
В городе создают и мешают удобрения, пряности для засола кильки. Чуть левее, дальше от окна, за трёхметровым бетонным забором — делают оплётку, электрические приборы. А в стороне, за цехами с черепичной крышей, стоят другие — там точат деталь. Напротив — цех деревянных игрушек. И ещё — депо. Оно дальше.
Мне-то наплевать. Я на стачки не хожу, но город люблю и понимаю. Наверное, прожил тут всю жизнь. А может — не всю. Я другого не знаю. Не помню. С детства — провал. И так было всегда.
Ещё с интерната и школы. Были младшие классы, как у всех, потому что не могли не быть, но памяти нет. Не могу восстановить. И родители — кто они? Сёстры, братья — всё осталось по ту, другую сторону реальности.
Иногда во сне, глубоком и до страха настоящем, я говорю со своей бабушкой. Слышу заботливый голос, а лица нет. Бабушку помню, а маму — нет, и отца — нет, и никого нет. Только бабушку. Да и то — плохо, странными моментами.
Многие говорили тогда: беги. Поезжай в хромой город[3]. Там людей много, почти сто пятьдесят тысяч. Ехать недолго. Если искать — то там. А мне страшно искать. И покидать Кегель тоже. Потому что здесь есть всё.
Почти всё…
Даже Арина была.
С Виленской мы учились одним потоком, но, конечно, в параллельных группах. Она — для девочек, я — для мальчиков. Общались на тихих переменах, где можно есть или спокойно стоять у доски или парты. Гуляли после занятий — там уже разрешалось смеяться.
Чудачили. Играли со всеми. И друзей — маленькая школа.
У нас дрались редко, потому что школа особая. Вальдорфская система.
Стали старше, а моя связь с Ариной — сильнее и крепче. Она говорила, что я влюблён. Я улыбался и отмахивался: мол, она всё придумала.
Вместе было легко. Пока старше не стали.
В гимназии мы не задумывались о недуге. Я не понимал тогда, что лихоманка у нас общая. Только у Арины — ярче во много раз, а моя — так, во сне и без увечий.
Мне бы встать и к умывальнику. Гантели потягать, как обычно, для энергии. Зубы почистить. Перевернуть песочные часы на полочке, где индийские слоники. Потом — завтрак и на работу.
Но я лежу. Взгляд — в разлинованный потолок, потом в окно. Восход красный, как знамя стачкомов.
Сегодня всё иначе.
Я никогда не отклонялся от алгоритма. Интернат научил: порядок — это всё. Умыться. Упражнения. Завтрак. Молитва. Книга — если есть время.
Но я лежу и думаю об Арине.
Сон был рваный. Глупый. И опасный.
Нас было таких пятеро. Каждый по-своему, и в общем — вместе.
Она тоже не помнила близких. В школе об этом говорить запрещалось. Но после, в парке, мы говорили во время прогулок.
Я старался быть рядом. Арина могла «зависнуть», «уйти». Я думал — в себя.
Но нет.
Куда-то вовне. По скрытому переходу.
Она могла удержаться. Не втянуться до конца и выскользнуть обратно. Это получалось при полном спокойствии. И не всегда.
С возрастом это усиливалось. Ярче накатывало в ничто.
Однажды, у меня дома, я спросил:
— Что это за переход?
— Переход? — она устало вздохнула, подняла глаза, голубые, как небо. Затянулась тонкой дамской трубкой. — Это не переход, где дверь. Это утрата границы.
И всё. Потом замолчала.
А я не стал лезть.
В тот раз было хуже обычного.
Сначала — глаза. Зрачки дрогнули, поплыли, будто не совпадали с её взглядом. Она замерла на секунду. Как будто прислушалась к чему-то, чего здесь не было. Потом медленно откинулась в кресле.
Рука поднялась — неуверенно, рывками — и пошла вверх-вниз, словно нащупывала в воздухе невидимый рычаг.
— Арина…
Она не ответила.
Первый удар прошёл через тело почти беззвучно — короткий, внутренний. Как будто её резко «выключили» и тут же включили обратно.
Второй — сильнее.
Тело выгнулось, пальцы сжались, зубы сомкнулись на капе с глухим щелчком.
Я замер. Не подходил. Только следил, чтобы не ушиблась.
Третий удар был уже не её.
Он прошёл по комнате.
Стекло в окне тихо задребезжало, как от далёкого взрыва.
Лампа над столом вспыхнула — и свет стал неправильным. Слишком белым. Слишком плотным.
Воздух дрогнул.
Сначала едва заметно — как над раскалённым металлом.
Потом сильнее.
Линии поплыли.
Углы комнаты больше не оставались прямыми.
Я видел это.
И не мог объяснить.
Арина продолжала двигать рукой — уже быстрее, будто действительно тянула что-то тяжёлое.
И в какой-то момент — потянула.
Реальность дёрнулась.
Посуда на столе сдвинулась сразу вся — без скольжения, как будто её просто переставили ближе к краю.
Радио щёлкнуло. Поймало волну. Джаз ворвался резко, с хрипом, с перегрузом — и тут же начал ломаться. Звук сжался, скрутился в тонкий, режущий писк. Я зажал уши, но это не помогло. Писк был не снаружи. Он был внутри головы.
Лампа вспыхнула ещё раз — и тени в комнате пошли не туда. Они не совпадали с предметами. На секунду мне показалось, что кресло с Ариной стоит чуть в стороне — не там, где должно быть. Как будто мир не успевал за самим собой.
Воздух пошёл волнами. Но не плавно — рывками, слоями, как смятая плёнка.
Стена у окна дрогнула.
И на долю секунды… её не стало.
Не темнота. Не дыра. Просто — отсутствие.
Я вдохнул — и не почувствовал воздуха.
Арина резко дёрнулась вперёд. Рука сорвалась вниз, будто рычаг вырвали.
Удар.
Тишина.
Свет вернулся в норму.
Тени — на свои места.
Радио захлебнулось и умерло.
Посуда стояла ровно. Как будто ничего не было.
Только стекло всё ещё чуть звенело.
И запах.
Озона.
И чего-то… чужого.
Арина сидела неподвижно.
Глаза открыты.
Но смотрела она не сюда.
Устала. Потеряла энергию. Слава Богу, мало кто видел её в подобный момент.
Она говорила, что там ничего этого нет.
Только чувство: это уже было.
Много раз.
Не место — а узнавание. Мысль, почти знание. Но без возможности понять.
Трясёт в секунды калибровки. Затем спокойствие и тишина. Цикл множества раз. В других жизнях, возможно.
Знаешь что-то — вот-вот, совсем близкое и всегда правильное, — а вывести в идею нельзя.
— Что ты видишь?
— Одно и то же, — она говорила тихо, будто боялась спугнуть слова. — Место. Окно. За ним — зима. Всегда. Крыши. Склады. И дальше — огромное здание.
— Какое?
— Каменный динозавр. Из кирпича. Дом. Магический зиккурат. Сломанный элеватор.
— Элеватор среди города? Какой элеватор? Почему сломанный?
— Я не знаю. Он просто стоит. Не работает. И никого рядом. Будто помер весь город. Чумой изошёл. Но мне не страшно. И ещё…
Она замолчала. Потом сжала губы.
Уцепилась, подтянула к себе, прижалась. Трубка отскочила в жестяное блюдце.
— Что? Что там ещё?
— След. Комета. Прямо вниз, в землю. Шлейф с неба.
— Комета? — я прижал её к себе, крепко обнял.
— Осколок. Может, ракета марсиан, я не знаю. Такого нет нигде.
— Только у Герберта Уэллса.
— Я вижу так реально. Будто пулей небо прошибло, камнем на дно, а шлейф пузырей застыл и не разошёлся. И тишина вокруг. Ничего не объясняет. Картинка всегда одна. Только может быть темно или ярко, вечер или утро. Я проживала это много-много раз. Старалась выйти наружу, оглядеться. Но не хватает времени.
Я лежу и вспоминаю это.
Арина уехала вскоре после того случая. Никто не знает куда.
Квартирку в бараке свою сдала на долгий срок.
Я думал — в Ревель.
Хотел поехать за ней. Найти. Сказать. Быть рядом всегда. Но не смог уехать.
Боюсь покинуть город.
Редко кто способен уехать надолго, как Арина. И в полную для остальных неизвестность.
Путешествие возможно лишь в книжках: «Дети капитана Гранта», «Вокруг света за восемьдесят дней». Невероятный успех книг, где путешествия на край мира, военные походы, баталии и переходы через горные отроги.
Никто не отважится ехать так далеко.
Триста миль — предел. Не побитый человечеством рекорд.
Дальше — панические атаки у самых выносливых и подготовленных.
Потом — осесть, прижиться на два-три года. Дать привыкнуть организму. И тогда — не торопясь, осторожно — дальше.
В сентябре поступило письмо.
Арина.
Конверт из Ревеля. Вместо обратного адреса — абонентский ящик какой-то окраины города.
Она оставила возможность ответить. Но не найти.
Я вскрыл конверт специальным ножом.
Родной почерк. Арина поспешила, не дала просохнуть чернилам. В двух местах текст поплыл, но я разобрал строки. Бумага пахла её духами…
Закрыл глаза.
Она видела тайный, нереальный элеватор. Такие громадины бывают в комиксах и детских фантастических рисунках. Но чем лучше мои картинки?
Симптоматика похожа, но легче и только во сне. Как сегодня, перед разбудившим гудком.
Где-то за стеной заскрипели полы. Соседи пошли по коридору, не стесняясь грохота собственных кирзовых сапог.
Мой сон всё ещё тянул сквозняком настройки чувств.
Гигантское картофельное поле. Холмы волнятся к горизонту. Осень или лето. Закат или полдень — это по-разному.
Вдалеке работает уборочная техника. Не такая, как здесь. Мощнее, сильнее. Только это и разоблачает мир — кричит о том, что виденное иллюзия. Таких тракторов быть не может.
Да и домишки вдалеке выглядят этаким футуризмом. Строгие, белые или ярко-жёлтые. С большими окнами. Какие-то все правильные и одинаковые.
И таблички ещё. Одни дальше, другие совсем близко.
Рисунок: жёлтый шарик, красная лента. Напоминает для игры в теннис.
Надпись белым: «Lays». Ниже, на английском:
«Внимание! Собственность компании Fito-Lay».
В моём сне всегда природа, спокойствие и… грусть.
Я не вижу выхода.
Можно идти по полю, даже тянуть руками клубни картошки. Рядом никого нет. Проснёшься — но весь урожай останется там. По ту сторону реальности.
Объяснить невозможно. Как и мёртвый элеватор.
В библиотеке я искал по справочникам, делал запросы в агентства: где расположена компания Fito-Lay и где встречается бренд «Lays».
И знаете где?
А нигде.
Нет такого.
Всё выдумка и воображение в голове.
Вот только почему — и что мне до этого — не понять.
Арина. Дай Бог, у неё всё хорошо.
Писем в сентябре было шесть. Я отвечал семью в течение почти года.
Выдохнул тоску.
Вернусь с работы — напишу ещё. Пусть вернётся.
А сейчас потянулся из-под одеяла. Коснулся ногами холодного пола.
Ночью, с работы, зайду — принесу новый брикет и дрова.
Лестница на этаж ниже. Ковырнул замок ключом. Шагнул в цветущий яблоневый двор.
Напротив — беседка и высокий забор. Рыжебородый толстяк, завидев меня, махнул рукой:
— Адольф! Хе-хе… — он всегда в разговоре был весёлым и почему-то смешливым. Проблемы выживаемости явно волновали его меньше других. — Доброе утро, Адольф! На работу?
— Доброе утро, хярра Малокосов! — я учтиво тронул кончик кепки, отдал честь господину старше меня. — Да, на службу пора. Дневная смена.
— Хе-хе… Хорошее дело, Адольф, раз трудишься. Как у тебя, всё в порядке?
Я неопределённо пожал плечами.
— Девушка пишет? Хе-хе…
— Очень редко, — я не хотел развивать тему.
— Потом приходите ко мне. Место обоим найдём, — пообещал хярра Малокосов.
— Господин Валерий, а ваше предприятие уже открыто?
— Которое?
— Вы говорили про казино…
— А, казино? — хярра Малокосов замолчал, но не перестал улыбаться. Всё так же смотрел прямо в глаза. Пауза. — Казино скоро будет, уж поверь. Мой компаньон, хярра Кехтру, работает над этим. Неделя-другая… А фотоателье и маленький кинотеатр заработают завтра. Приходи на открытие кинотеатра! Лесная улица, 29. Целый день бесплатных сеансов, хе-хе… И поверь, Адольф, такого кино Кегель ещё не знал!
Я учтиво откланялся.
Что ж, можно прийти. В кинотеатр удавалось редко. А тут — специальное приглашение от владельца.
Валерий Малокосов поселился в городе совсем недавно.
Кроме него и хозяина, в доме жили ещё трое: горничная по имени Фрида — кстати, выпускница нашей школы; затем некто Эраст — крепкий и малоговорящий коренастый мужчина, по-видимому из бывших военных; и помощник в предпринимательских делах — хярра Кехтру.
Немного странноватый и в то же время гениальный на всякие оригинальные выдумки в коммерции — так горделиво представил мне его весёлый рыжий бородач.
Идти до нашей конторы недалеко.
Угрюмые мужики на повозках меня помнят и больше не зовут на поездку.
Кроме того, я экономный.
Быть может, насобираю к отпуску достаточно и уеду в столицу искать Арину.
Мальчишка-оборванец с наполненной торбой через плечо продал газету.
Это у памятника нашему Мартину Лютеру. Все хорошо знают это место. Нет нужды объяснять.
Контора рядом.
Через мощёную дорогу — обувная лавка, а рядом магазинчик камней.
До открытия есть время, и я, против всех ритуалов и каждодневных правил, опять поступил не так.
Присел на скамейку и развернул «Waba Maa».
Биржевые новости, цены на сельдь и кофе. Реклама керосина и паровых установок из Кайзеррейха. Приглашения на производства.
Я перешёл на другую страницу.
Новости столицы. Вести из дальнего зарубежья.
Печатники работают быстро. Великая штука — телеграф.
Бегло осмотрев содержимое, дочитать решил в конторе. Времени хватит. И платят не меньше, чем бригадиру на том заводе, где годами точат деталь.
Добрался до места. Ковырнул ключом. Вошёл в первую дверь.
Затем — колокольчик.
Где-то в глубине заёрзали стульями.
Андерс спросил пароль. Положено по инструкции.
Я ответил.
Он впустил.
Таковы правила.
Сдал смену, а я принял. Мы расписались в журнале. Коллега ушёл, а я остался.
Андерс работал тут на год больше моего и клялся, что про Энигму, про то, как работает контора, ведает не больше остальных.
Но мы и есть — Энигма. Агентство. Региональное отделение.
Приглашение на собеседование я получил заказным письмом. Отправили почему-то из офиса в Риге, а не из Таллина или Тарту. У компании сложная, младшему составу непонятная логика и структура жизни. Уровни доступа.
Никто из наших никогда не видел начальства, но отчёты отправляем регулярно.
На рабочем месте разрешено читать, есть принесённую с собой еду, слушать радио — если негромко.
Запрещено уходить без уважительной причины.
Нельзя держать револьвер в сейфе.
Нельзя приводить друзей, знакомых, родственников. Вообще никого.
Откуда они знают — загадка.
Но три года назад уволили, как я слышал, паренька, пришедшего из армии, — он влетел за нарушение в первый же месяц.
Ещё нельзя внаглую спать. Но прикрыть глаза, оперевшись на стул и стенку, можно. Такой отдых не считается сном.
Главная задача — принять фельдкурьеров, оформить груз. Предоставить ночлег в специальной комнате для гостей на втором этаже. Накормить латышей и успокоить бурлонов.
Для последних во дворе — специальный тёплый tall.
И контору, и tall отапливает специальный человек.
Молчалив. И не суёт нос.
Наш или нет — вероятность поровну.
Общение с ним строго под запретом.
Никто его никогда не встречал на улицах, рынках, в публичных местах и не знал лично.
Приходит, получает нужное под ключ, всё делает и сдаёт инструмент в конце дня.
Он и есть наш начальник? Или «око» старшего?
Сунешь нос в чужое — потеряешь место. А то и гораздо большее.
Понимают все.
Ревизор не приехал никогда.
Это трудно по банальным и понятным каждому причинам.
Так уж устроен человек. Осёдлость, заложенная Богом.
Путешествовать не станешь.
Что будет, решись без подготовки рвануть, героями сказок Жюля Верна? Ни мне вам говорить.
Максимальный рекорд — четыреста километров.
Дальше — беда.
В среднем — не больше трёхсот пятидесяти. И то с лекарствами. И всё равно неуютно.
Паническая атака может накрыть и гораздо ближе.
Особенно если ребёнка. Или военного.
Служивым труднее всего.
Ехать на задание — уже стресс.
Предел — километров двести. Если тренированные спецвойска.
Психов нет. Никому почти не надо.
Если прижмёт — можно. В пределах радиуса остановись, успокой душу и сердце.
Адаптируйся с переездом, осядь, заведи связи.
Потом, года через три-четыре, двигайся дальше.
Медленно. Осторожно.
И таких мало.
В родном городе дел хватит.
Кочевать десятками лет никто не хочет.
И зачем?
Арина уехала.
Есть газеты, журналы, фотография, теперь и кино.
Интересно, как у других?
В библиотеку иди, крути радио.
В просвещённое время живём.
И с соседями повезло.
На востоке — Российская империя. На западе — финны. На юге — латыши.
А наше дело — торговать и жить с процента.
Иначе как?
Транзит. Рыба, мясо, зерно.
Лучше нас — только у латышей.
Хотя вот латыши…
Странный народ.
Злой внутри. Угрюмый.
Может, и не доводилось вам иметь с ними дело, а мы нахлебались.
Только с латышами и работаем.
Польша далеко, завязана на другой регион.
На Россию — свои конторы.
Наш центр в республике не один.
Структура логистическая. Тайна.
Как распознать латыша?
Здоровенные мужики, скуластые. Мясная порода.
Ростом — больше чем в косую сажень.
Кость крупная. Глаза цвета неба с облаками.
Смотрят — и ненавидят.
Лысые или блондины.
Да не просто светлые — натуральные альбиносы.
Ни семечка тьмы.
А характер… Боже упаси.
А за что?
Каким доброжелательным ни будь — они волком глядят.
Отвечают будто сквозь зубы.
Мы им в чём виноваты?
Ходит мнение, что и внутри у себя они такие.
Так что в работе нам всё хорошо.
Если бы не латыши.
Но те тоже наши.
Из Энигмы.
Никогда ни «пожалуйста», ни «спасибо».
Движения по протоколу.
Солдатня. Фельдсвязь.
И никогда не предскажешь, когда будут.
Потому что в дороге всякое.
Помолился.
В кабинете — Библия и сборник гимнов.
На работе всегда спокойнее. Не как в кирхе со всеми.
Стало легче.
Съел яблоко.
Потянулся за газетой.
И вот — не ждали.
Латыши.
Знакомые морды.
Чёрный, замызганный дорожной грязью дилижанс. Широкие подвески, ходовая часть для ухабистой дороги.
Уставшие, пропотевшие бурлоны. Пар из ноздрей. Всклокоченная грива.
Отряд — пять человек.
Обычно их четверо.
Все в чёрном. Длинные плащи, ботфорты, дорожные каски с козырьками от ветра и солнца.
Вошли по протоколу. Парами.
Сначала двое.
Назвали пароль. Получили ответ. Убедились.
Позвали остальных — тех, кто охранял груз.
Сами заняли контроль изнутри.
Послушные бурлоны.
Дождались, когда заведут во двор, распрягут, допустят к еде и воде.
Выносливые, умные мерзавцы.
Шлезвиг-гольштейнская армейская порода.
У городских возниц — попроще.
Вороные гольштейны — статус.
Эскорты, армия, перевозки между городами.
Полиция. Пожарная служба.
На манёврах тяжеловесный бурлон тащит трёх кавалеристов за раз. Или пулемётный расчёт с «максимом» на станковом лафете.
Масса — тысяча триста килограммов.
Массивная кость. Утолщённые суставы. Широкая грудная клетка. Крепкая прямая спина.
Интеллект высокий. Легко дрессируются. Запоминают маршруты, команды, сигналы.
Стойкие к стрессу, шуму и боевым ситуациям.
Преодолевают десятки километров без утомления.
Хороши в полевом манёвре.
Им уход и дорогой комбикорм.
Разобрался в талле. Вернулся в дом.
Зачем конторе такие меры?
Оказии по-разному всякий раз.
Ящики одного стандарта. Обычные, неприметные.
Тяжёлые и лёгкие.
Несколько штук — около дюжины или чуть больше.
Редко — меньше.
А то и один, как в этот раз.
Пустой, что ли?
Я потряс в воздухе.
Возницы с напряжённым спокойствием ожидали, когда приму груз.
— Только это?
В ответ старший, по имени Герберт, лишь скривил циничную рожу, обнажив несколько ломаных зубов.
Внёс в ведомость номер ящика «с ничем».
Расписались.
Перекантовал ящик в хранилище под упругую дверь.
Проводил отряд на второй этаж.
Никуда покидать расположение им нельзя до отбытия.
Еда и постель — с собой, как в армии.
Часов десять — и спустятся на обратный путь.
Теперь — кочегар.
Самое интересное.
Приходит всегда через полтора часа, как угомонятся наверху.
Чёртик из табакерки по имени Эндель.
Как знает?
К дому со двора примыкает второй сарай. А на самом деле — в нём скрытый коридор. Из тех, что похожи на лаз в погреб. Дальше — длинный ход.
Туда нам нельзя.
Что там — неизвестно.
Хотя с кочегаром мы общаемся. Но только по делу.
Дружелюбный, спокойный мужик за пятьдесят.
Всегда в копоти и саже.
Худой. Длинный, как несущая балка.
Забирает поклажу на тележку и ныряет обратно.
Когда ящиков много — приходит во второй раз.
И это финал.
Утилизация.
Кочегар и латыши никогда не встречаются.
Перед уходом фельдсвязь обязана проверить, опустело ли хранилище и есть ли записи о приёмке на уничтожение.
Истопник заходит сам и сам уходит.
Запасным ключом я пользовался однажды — из любопытства заглянул в таинственный проход.
По мрачным стенам — следы паутины.
Холодно. Сухо.
Ключ, старый, как жизнь моих предков, вошёл в скважину.
Звук — как почерк.
Но что-то не так.
Будто после пьянки Эндель — не сразу открыл.
Я не придал значения.
И понял беду, когда увидел.
Вошёл.
На лице, кроме палёной нечистоты — бледный страх.
Он не один.
Незнакомец позади.
Левая рука занята «маузером». Мушка — кочегару в затылок.
Правая держит второй такой же К96 «Красная девятка» — портативный станок для убийства.
И направлен он в область моей груди.
В глазах незнакомца — решимость.
— Не шути, парень.
Сказал на эстонском, но акцент сильный.
Да и внешность — латыш.
Голубые глаза. Альбинос. Крепкая кость.
Ноги мои как вата.
Настроения шутить нет.
У нас с Энделем сейчас одно настроение на двоих.
— Тут без шансов, парень. Сейчас медленно: револьвер на стол — и к стене.
— А если…
— Пуля в грудь. Вторая в лоб. Ликвидатору тоже. – Перебил стрелок.
— Ликвидатору? – Я старался сообразить, найти решение.
Вместо ответа, он легонько толкнул бедного Энделя в затылок.
Его так никто раньше не называл.
Сейчас он и вовсе — жалкий, гнутый, безвольный.
Желающий жить.
— Выстрелишь — сверху сразу придёт помощь.
— Верю. Пятеро егерей. Сунутся — но не сразу пройдут. У меня шансов хватит.
Он ухмыльнулся.
Вид уверенный. Наглый.
Небритая щетина. Помятый костюм. Уже не белая рубашка.
— Они профессионалы. И я тоже. Преимущество за мной.
Пауза.
— Сейчас поступишь правильно — и останетесь живы все. Убивать мне вас желания нет.
— Ладно. – Я облизнул пересохшие губы. – Что нужно?
— Сначала пистолет. Потом — ящик.
И тут — два пути.
Стать героем. Войти в историю Энигмы посмертно.
Я не слышал, чтобы реально кто-то решался грабить контору, тем более в городе, а не на пути. Или прослыть говнюком-неудачником, которому не дадут ни рекомендательного письма, ни будущего.
А то и отправят в ящике к кочегару.
Я подумал об Арине.
И о Боге.
— Добродетелью было бы не допустить вам непоправимый грех…
Голос дрогнул.
Противной ноткой неудачника.
— И разумным для семьи шагом. Если она у тебя есть.
Усмехнулся.
Я хотел дёрнуться в хранилище. Закрыться.
Пули не пробьют.
Но крови с той стороны будет много.
Если успею.
Не успею.
Понял, когда открыл.
Стрелок держал ситуацию.
— Молодец. Умный парень. Как тебя зовут?
— Адольф Нойгефунден.
— Еврей?
— Нет, что ты!
— Хорошо, Адольф Нойгефунден.
Пауза.
— Дети есть?
— Нет.
— Будешь делать всё как скажу — вывернешься. И будут.
Я сглотнул.
Мой револьвер перекочевал к нему за пояс к мерзавцу.
Эндель молчал.
Я только сейчас заметил — на штанах у него спереди мокрое пятно.
— А теперь, Адольф. Медленно.
С ящиком в руках идёшь к выходу. И дальше — с нами.
Он ткнул Энделя:
— И ты впереди.
Понятно?
Эндель кивнул.
Коротко. Безусловно.
В полумраке узкого хода — тусклый свет газового фонаря.
Тени.
Освещал дорогу Эндель.
Дёргаться нельзя. Зарекошетит обоих.
— Вопрос можно?
Я искал шанс.
— Валяй, Нойгефунден.
— Что в ящике?
— А как думаешь?
— Нам нельзя об этом думать…
Пауза.
— Но теперь я уже не на работе.
Он усмехнулся:
— Тогда думай.
— Золото? Улики?
— Золото? — удивился он. — Улики — ближе.
Пауза.
— Покажу. Если дойдём.
— А мне?
Подал голос Эндель.
— А тебе, зачем? Ты же знаешь примерно, и так.
— Ну… — стушевался кочегар.
— Жить хочешь?
Пауза.
— Дам. Если не дёрнешься.
— А вы кто?
— Узнаешь. Когда дойдём.
Скрывать смысла нет.
Ваша Энигма и так знает.
Дальше шли молча.
Минут десять.
Подземный ход — однообразный.
Но удивительно длинный.
Это не соседний двор.
Деревянная дверь.
Погрызенная крысами.
Я отодвинул засов.
— Теперь аккуратно, Адольф.
Повернись ко мне лицом.
И двигайся назад.
Выходишь — ложишься.
Ящик перед собой.
Понятно?
— Так точно.
— Ликвидатор — ты тоже.
Руки чтобы видел.
При попытке — стреляю без предупреждения.
Пуля 7,63.
Пробьёт обоих.
Голос такой, что возражать не пожелаешь.
Мы вышли через рядный сарай. Палисадник, двухэтажка деревянная.
— Это мой двор. – Зачем-то пояснил Эндель.
Вечерело.
Из паленицы он вытащил припрятанный раньше плащ. Грязный, и мятый. Убрал оружие. Мой револьвер скинул в тоннель.
— Заберёшь потом.
Перекинул плащ на руку — так, чтобы скрыть пистолет. Второй убрал под пиджак в оперативную кобуру.
По тротуару навстречу шли люди. По дороге, слегка притормозив, прокатил тарантас. Бурлон, гнедой и беспородный.
Ямщик, видно, хотел окликнуть — но перед постом жандармерии не решился.
Правила есть правила.
На перекрёстке — два кордника.
В выходные и ночью ставят троих.
После убийства урядника в столице — усилили.
Газеты писали. Обвинили рабочих из стачкомов. Верить, конечно, можно… но не обязательно. В Ревеле ныне бандитов не счесть.
Усатый постовой, со свистком на шнурке, и русской винтовкой, расслабленно шелестел семечками в пакет. Второй, на минуту отошёл к лавке континентального товара. Мимо устало плелись двое заводских.
Оценил нас взглядом.
Долго.
С интересом.
Дёрнуться?
Нет.
Латыш перебьёт всех.
Даже лишних.
— Ты что, обоссался, Эндель?
Постовой оживился.
Явно узнал.
— Я… это… пивом… — голос у старика предательски задрожал, — но не на работе!
Пауза.
Полицейский принял всё на свой счёт.
Расслабился.
Загоготал — громко, с удовольствием.
— Ладно, дружище! Прощаю на первый раз!
Махнул рукой.
— В следующий раз — пивом угостишь!
Если бы не Эндель — нас бы уже остановили.
А так — прошли.
С позором.
Но прошли.
Свернули за угол.
И тут — почти врезались.
Анне Вайксоо.
Почтальон.
Почти всегда в хорошем настроении.
— Адольф! Ты как раз здесь!
Я сжал зубы.
Конечно. Очень вовремя.
— Передам сразу письмо!
— Вот как… Откуда?
Старался звучать нормально.
Получалось плохо.
— Из Таллина. От твоей!
Она прищурилась.
— А ты что такой бледный?
— Скучаю.
— И правильно!
Улыбнулась.
— Раз так — пляши!
Потом посмотрела на штаны Энделя.
Замолчала.
Отвернулась.
Начала смеяться.
Латыш рядом стоял с пистолетом под плащом.
И никого это не волновало.
— Танец потом. Нам идти надо.
— Спасибо, Анне.
Она порылась в сумке.
Достала конверт.
Я узнал почерк.
Сердце дёрнулось.
Сунул письмо в карман.
И стало легче.
Реально легче.
Странно.
Тебя ведут под пистолетом.
А тебе вдруг — хорошо.
— Ладно, с тебя потом! — крикнула Анне.
И ушла.
Живая. Настоящая.
Из нормального мира.
Мы пошли дальше.
Котельная уже рядом.
— Ну что, касатики… – Латышский стрелок, позволил сесть на длинную, засаженную толстым слоем, как и всё вокруг скамью. – Открываем ящик.
Пауза.
— Эндель, не шути.
— Что-ты, господин… — ликвидатор, медленно поднял фомку. Руки у него дрожали. Ковырнул доску. Скрип. Щель. Внутри — пусто. Почти.
Эндель осторожно достал тряпичный свёрток.
Дешёвый почтовый лён.
— Открывай.
— Кто, я?
— Ты.
Я потянул шнурок. Внутри предмет. Странный. Ни на что не похожий.
— Что это?
И вдруг понял: страха нет.
Только любопытство.
— А на что похоже? – лениво спросил латыш.
— Не знаю…
Повернул в руках.
— Это… оружие?
Материал странный.
Кнопки…
Стекло…
— Передай.
Эндель, послушно забрал и отнёс коробок.
Очень аккуратно.
Как будто это могло взорваться.
Или обидеться.
— Это артефакт. Ты, расскажи парню, — приказал латыш.
— Почему я? – испугался старик.
— Я так хочу. Говори.
Эндель вздохнул.
Показал на бутылку «Офицерской»:
— Можно?.. – тряслись руки, будто его заставляли признаться в массовых казнях.
— Можно. Осторожно. Только без глупостей…
Он хватанул прямо из горла и много. Выдохнул. Успокоился. Поискал закуску. Закуски рядом нет. Заткнул назад пробку.
Стал чуть живее.
— Ладно, куради райск! – потёр сухими пальцами лицо, взглянул на пламя печи. – Поступают посылки. Внутри разное. В основном всякая ерунда: камни, сухие палки… Ну, обычные камни, гранит, но бывают вообще ни отсюда. И, наверное, не из Литвы. Тьфу ты, не из Латвии. Куски мела, кости животных пару раз.
— Каких животных? – насторожился я.
— Мелких и побольше. Я не разбираюсь.
— А людей?
— Никогда. – Эндель яростно замотал головой. Слишком резко. — Вон там, вторая печь, так сказать… — Он ткнул в сторону незаметной и скромной горловины закрытой чугуном. Всё это туда, а ящики в обычную. Вот и вся работа. Потом отчёт. Но бывает…
Кочегар замолчал. Осёкся.
— Что бывает? Эндель, что?
Он посмотрел на латышского стрелка.
— Необъяснимое. Как вот это… Редко. Один раз на пару тысяч. У меня дважды. Но совсем не такое. Странные вещи.
— Ветки, камни, мусор бытия. А технология, — почти никогда. – Слова латыша звучали как приговор. — Значит, разум – это дорогой ресурс. Его не выбрасывают без отчаяния.
— И что тогда?..
Мне стало не по себе.
Обстановка, полумрак, печь — всё вдруг сложилось в одну точку.
Зачем всё это?
Камни, палки… перевозить… сжигать…
— Да и печь, не печь, — добавил латыш.
— Печь да без огня, — Эндель не стал припираться. – Это я так говорю, по привычке.
Понизил голос.
— Оно там внутри, просто исчезает. Пропадает и всё. В никуда. Без отходов.
Допустил паузу.
— Но если уголёк закинуть к примеру, или вот, доски от ящика, то ничего не будет. Не примет. Придётся назад тащить и жечь в обычном порядке.
— Ничего не понимаю…
— А ты, не волнуйся ещё парень, – наклонился вперёд стрелок. – Слушай. — В наш мир попадают вещи, которых здесь быть не должно. — Они выглядят абсолютно обычными. Не вредят. Не приносят пользы. Они просто… лишние.
Я молчал.
— Но и странные вещи, как эта, возникают тоже. Они не отсюда. Чужая технология. — Стрелок кивнул на предмет. — Есть другие миры. Есть норы в наш. Где? Почти никто не знает. Может, не норы, а как-то всё иначе проходит. Ты вот думаешь, кто Мир наш создал, а?
— Мир? – я перестал удивляться. – Создатель, конечно. Бог наш Небесный. А кто?
— А значит, на то Его воля и замысел великий, так? – Развивал мысль латышский стрелок. При этом, пистолет далеко не убирал, хоть и слегка ослабил хват.
— Так.
— Логично. Но выходит, Мир есть не только наш. Другая Вселенная. Она не далеко, она где-то рядом. Как волна в радио. Вот ты слушаешь станцию, а рядом ещё одна. Но ты слушаешь свою, — и не замечаешь другую. Это понятно?
Я кивнул.
– Бог создал всё сущее, и окружил нас предметами и их понятием. – Стрелок поправил стволом поля съехавшей шляпы — Тем, что нас окружает. Но Вселенных ни две, а больше чем радиоволн. Множество. Для каждой, своя реальность. Когда происходит сбой, миры, это не вертикаль выстроенная этажами, они могут натыкаться друг на друга, буквально тереться плоскостями. И тогда выброс. Сюда попадают вещи из мира, не определённого для нас Создателем. Те, что не по Его плану и воле. Целостность трещит, как стекло. И вещи, нам вроде не опасные, не заметные. Кто обратит внимание на ветку дерева из другого мира в лесу? Кто подберёт и поймёт, что камень здесь тот, который не был в планах Бога и создан ни для наших мест? И тут уже, дело не только принципа. Наш мир держится на замкнутости понятий сынок. Если два множества начинают пересекаться, то их границы уже не определены. А если границы не определены, то вопрос «кто внутри, кто снаружи» теряет смысл. Миры вклеиваются, запаиваются друг в друга. А если эти предметы не просто из чужой, но и гибнущей Вселенной? Это попытка другой реальности спасти себя через них. Как если бы тонущий мир выбрасывал вещи в соседний. И тогда, наступает конфликт. Вещи, внедрённые к нам может и безопасны, но не по Замыслу. Любой предмет, что попал к нам оттуда, — просто неприемлем. Не потому что опасно. Не потому что ценно. А потому что не положено. Не должно быть в круге наших понятий. Их аккуратно находят и выводят назад. Энигма, каждый день топит чью-то последнюю надежду. Но по инструкции. И значит, Энигма, тогда кто?
— Кто? – Перехватило сердце.
— Ваш работодатель, вот кто.
Эндель вновь глотнул из бутылки.
Латыш смотрел прямо на меня.
— Реставраторы замысла. Пока выбросы единичны — они аномалии. Но если их собрать, они становятся доказательством существования другого множества. Распад. Рушится замкнутость. Появляется возможность перехода. Энигма – защищает Замысел мира. Мне трудно объяснить всё это на вашем эстонском и даже немецком. Артефакт, необычайная удача. За него стоит драться. Он доказывает наличие разумной жизни, где-то там. Там, откуда он вытянулся. Видишь, кнопка?
— И что будет? – Мои руки тряслись от страха.
Пятно на штанах Энделя расширяло границы.
— Может, не будем?
— А ты не бойся. Я нажимал. Это как шарманка. Патефон.
— Это, патефон?
— Патефон, только не отсюда. Там, песня. Всего одна.
И я поверил.
Вдавил кнопочку, с треугольником в виде нарисованной пирамидки, почти как у масонов, только без глаза.
Пространство наполнилось мелодией. Чистой, яркой. Подобной я не слышал. Никто и никогда так не может. В мире подобных инструментов даже нет!
Затем, слова.
— Похоже на русский.
— Так и есть, — согласился стрелок. – Там про память о лете. Лирика, немного любви. Забытые письма. Это примерно. Я не знаю их язык так хорошо.
Предмет в руке лёгкий, грамм пятьдесят. Звук изнутри. Возможно, нечто нашего динамика в радиоприёмниках. На маленьком стекле, двигалась строка:
«001. В письмах сентября.mp3»
Я не понимал ни одного слова. Но понимал всё.
— И что будет теперь?
— Теперь? – Латышский стрелок улыбнулся. – Теперь я заберу это, а вы останетесь сидеть здесь недолго. Передам заказчику, он продаст за большие деньги. Это честно. Затем, его снова найдёт Энигма. И аннигилирует в такой вот «духовке».
Стрелок кивнул на чугунный вентиль плиты. Встал. Сунул устройство в карман.
— Последний вопрос! – остановил я.
— Спрашивай.
— А Вы кто?
— Я? — Он пожал плечами. Чуть улыбнулся. — Детектив из Риги. Частное агентство.
Эндель отыскал наконец закуску. Штаны его больше не волновали.
Он допивал «Офицерскую» и плакал.
Тихо.
Чуть не пристрелили, и непонятно что ждёт дальше. Надеялся, Энигма пощадит и оставит жизнь. Я не стал падать в его ловушку на жалость, не принялся утешать. Просто посидел так тихо, ещё минут пятнадцать, а затем ушёл. Добрался к выходу из тоннеля и вошёл. Подобрал револьвер. Сдал его в конце смены. На стол заявление по собственному.
Дома – завтрак. Почистил зубы. Поднял гантели. Помолился. Перевернул песочные часы.
Потянул из кармана письмо.
«Дорогой, Адольф!
Утро за окном. Каша была тебе вкусной. Перед чтением, ты чистил зубы, молился, занимался спортом и даже перевернул эти глупые часы на трюмо. Ха-ха, я видела, как ты читаешь это письмо! А главное, я протрясла концовку! И знаешь, всё у нас там будет хорошо! Вечером вернусь. Поездом. Я нашла ответы. Кстати, элеватор в Ревеле существует! Это не сон. Мои окна выходят как раз так, как я видела много раз. Я всё проверила. Теперь, пойдёт без ошибок. У меня есть рецепт счастья. Мы защекочем этот мир до смерти! Lays и поля шелестящих чипсов! Люблю тебя! Целую! Встречай. Арина.»
Я сидел с письмом в руках. И не сразу понял, что именно меня пугает.
Она видела. Знала. Слишком точно.
И всё равно — радость. Так начинается счастье.
Радио «Telefunken» поймало рижскую волну.
Иностранный язык.
Диктор что-то сказал — я не разобрал. А потом — музыка.
Та самая.
«Не могу сказать прощай, до свиданья…» и что-то ещё, уже для меня сложное и непонятное. Но такую вещь, переведут я надеюсь, быстро.
На вокзале купил хороший букет. Перед перроном, какой-то заезжий музыкант, брал аккорды. Теперь знакомые мотивы. Только песня уже на английском.
Though we’ve got to say goodbye for the summer,
Darling, I’ll promise you this
I’ll send you all my love
Every day in a letter
Sealed with a kiss…
Музыка не удаляется. Не потому что «высший слой». А потому что она: не предмет, не имеет координат. Её нельзя положить в ящик. Она не привязана к реальности. Она в голове. Чтобы стереть — нужно стереть всех. А это уже не работа Энигмы. Это выше их доступа.
Бог оставил нам песню. Её нельзя вернуть. След коллективной памяти невозможно удалить у всех. Она уже наша.
Я попросил музыканта сыграть для нас обоих.
И когда она подошла — я уже не думал ни о печах, ни о латышах, ни о границах миров. Просто обнял своё счастье. Арина улыбалась.
***
[1] Pere – Семья. Эстонский язык.
[2] Korras – Хорошо. (эст).
[3] Есть загадка: Какой город вечно хромает? Таллин. Потому что у него одна нога длинная, а другая короткая. Имеются ввиду улицы, Lühike jalg, и Pikk jalg.
***
Финализация третьего тома. Небольшой рассказ, вместо третьей части «Внутреннего города».
Первая часть — Адаптация.
Вторая часть — Милосердие в понедельник.
Финальный рассказ — Забытые письма.