***
Валера смерти не хотел. А страх? Да, боялся. Но, загнанный в угол, стал думать отчего-то философски и почти верно.
На Сирге прибыл состав, что ходил по Линии Бесконечности. Единственному пути таллинского метрополитена. Прозвали её из-за схематичной формы восьмёрки, которую с великим трудом растянули будто на дыбе так, что теперь она походила на лемнискату — absolutus infinitus.
Состав белый, исходящий светом, будто отправлял людей не к следующей станции, а прямо к Господу на Небеса. Впрочем, и вся станция источала нарочитую белизну. Где-то по центру высилась колонной Сандра Сирге — прямая, худая женщина, первый ландсмейстер. У подножия кто-то недавно положил свежие цветы. В отличие от убранства других станций, Сирге была, пожалуй, самой аскетичной.
Чуть в стороне имелся второй эскалатор, зовущий ниже. Никто в ту сторону внимания сейчас не обращал, и движение возобновилось лишь когда Молокосов воздел над ступенькой ногу.
Вступил.
Лента потянула его в глубину ниже. Лента двигалась вначале быстрее, затем скорость снизилась почти до шага. И ещё медленнее, с короткими остановками и датчиками ритма тела. Спуск на три километра может стать опасным для неподготовленного или больного человека. Метро отвечало за безопасность и здоровье посетителей. Никто не хотел здесь беды.
Воздух стал теплее. Где-то глубоко под ногами будто шёл низкий гул, похожий на дыхание огромного существа. Он почувствовал давление в висках. Лёгкое, но неприятное.
Как перед мороком. Как перед сном без дыхания. Валерий вновь услышал эту странную музыку, но не музыку даже, а ритм, мотив не вполне ясный, даже инструменты не распознать. Звук то уходил, то приближался вновь. Такое испытывать доводилось нечасто. Впервые — когда он только побывал в подземном храме на совершеннолетие с братом. Было весело и пьяно. Когда достигли святилища, оба протрезвели и стали немного старше. С тех пор эта странная, разбитая на части и партии музыка навещала его много раз во сне. Особенно после смерти брата. Каждый раз после, утро представлялось густым, натянутым тучами паршивого настроения. И в тот час он получал озарение, мудрость, и становился богаче. Если не материально, то духовно. Весьма странный эффект.
Он спрашивал у других. У всех иначе. Как-то по-иному. Но храмы меняют людей. Особенно тех, кто стремится сюда нечасто, а по особой причине. Вот и сейчас…
Захотелось присесть. Валерий плюхнулся на ступеньку. Повалился назад. Уткнулся в чьи-то ботинки головой.
Дыхание сбилось.
В точности так же, как той ночью, когда он впервые услышал…
— А? Кто?
— Что ты, Валерка? — удивился его брат-близнец. Точная копия, но только ещё та, когда им было по семнадцать, а поднялись назад уже в восемнадцать.
— Борька, ты?
— Я. А ты кого тут ждал? — насмешливо, бодро так. Костюмчик ещё тот. Сейчас так никто не носит.
— Ты ведь погиб, Борька…
— Я погиб? — он громко засмеялся. — Ты какой дури покурил, балбес?
— Это всё только кажется, да? Ты же на испытаниях телепорта погиб. Разорвало тебя.
— Где это так? — говорит, будто старается подыграть.
— А никто не знает точно где. Сказали, под Ванкувером примерно. Как определишь?
— Слушай дураков. Жив я, как видишь.
— А где жив?
— Да где и ты…
Договорить он не успел, потому что тело Валерки тряхнуло. Будто дыхание на миг встало и попустило вновь. Старое, побеждённое высоко наверху апноэ. Но здесь, у храма, правила иные, Червём установленные. Морок прошёл. Борька исчез.
Где-то внизу завиднелся конец маршрута. Дорога в церковь Великого Червя — первого строителя самого глубокого метрополитена в мире.
Валерий ощутил пустоту — резкую, как отходняк. Музыка отпустила на время.
Храм Тишины под Сирге по масштабу повторял станцию наверху — но казался шире из-за воздуха, густого, как влажный шёлк. Тишина здесь была не просто отсутствием звука — она давила, сгущалась, будто прислушивалась сама к себе.
Изначально повторялся и маршрут. Он был точной копией линии тремя километрами выше. Сразу после и дальше Храма начинались проходы. Наглые и дерзкие ответвления в шахты рудокопов, идущие змейками лабиринтов в разные стороны, вверх и вниз, с вколоченными в своды подпорками и рукотворными тюбингами.
На удивление, чертоги Тишины сейчас пусты. В отличие от остальных шести храмов, здесь никогда не запускали фоновые, ненавязчивые мелодии для медитаций. Стены украшены абстракциями, изображениями Червя, бредущих навстречу людей и андроидов. Лица первых выражали радость и счастье, у вторых, если те походили на человека, — задумчивость и глубокое понимание неких истин, о которых можно было лишь догадаться.
Валерий поймал себя на мысли: Червь изображён не как чудовище, а как учитель, ведущий за собой тех, кто решился спуститься глубже. Лица людей сияли таким блаженством, что становилось сомнительно: то ли они прозрели, то ли уже перестали принадлежать себе.
В картины вплетались мандалы и откровенно похабное творчество оставленных без присмотра посетителей, не дотянувшихся внутренним потенциалом до великих замыслов. Зал славился обилием дешёвых скамей, стульев, кресел. Ни моленная даже, а гостиница, прибежище человечества на дне мира.
Эпоха массового паломничества миновала этот угол годы назад, ещё до того громкого случая с шахтёрами.
Тут и там валялись бумажные рекламки, журналы и электронные проспекты. Оставленные кем-то вонючие одеяла и сомнительные топчаны для ночлега. Кучи ненужного мусора, цилиндры от воды и алкоголя. Скамьи продавлены до скрипа, подлокотники, покрытые следами чужих ногтей, а журналы — влажные, скрученные, будто их забыли здесь не люди, а само время.
Волонтёры следили за порядком по мере желания и сил, но сейчас никто не дежурил и не встречал. Откуда-то далеко из проходов, нарушая безмолвие, доносились звуки разработок. Зоны, где устроенную крепь из расплавленной некогда Червём слюды вскрыли и вгрызлись в полезный минерал.
Иногда шум стихал, и тогда казалось, будто сама порода делает глубокий вдох — и ждёт, кто войдёт в неё дальше.
За спиной Валерия вновь, почти неслышно, ожила эскалаторная лента — тихий шелест, будто кожа по стеклу. Кто-то спускался за ним вслед.
Валерий углубился в простор, шёл слишком быстро, чтобы это выглядело спокойно, достиг предела станции, готовясь скрыться в туннели, если войдут незнакомцы. Томительное ожидание. Пульс бился в горле, как маленький мотор.
Сначала Валерий увидел только тени — два узких клина, будто чёрные трещины на белом полу. Потом — сапоги. Звук шагов странно гулкий, будто шёл не один человек, а его десяток отражений в чужой акустике храма.
Затем вырос силуэт Ахто Крамера. Он остановился, огляделся вокруг, двигаясь так аккуратно, словно боялся потревожить воздух. Достал оружие.
— Молокосов! Что за шутки? — голос счетовода разошёлся по залу, как удар по пустому котлу.
— Ты один? — тихо бросил Валерий.
— Один.
— Я подойду, — предупредил заранее, чтобы не заполучить разряд по ошибке.
Раздвигая препятствия, они двинулись навстречу друг другу.
Пронести оружие в зону метро могла только милиция — ни одна муниципальная шишка не имела таких прав. Охранные сканеры следили за порядком ненавязчиво, но стоило системе уловить угрозу, сверху слетал дежурный наряд. Вначале дроны, после — синтетики или люди.
Хочешь по-другому? Выбирай наземный транспорт.
Крамер нёс при себе пушку. Но в Храме Тишины любое оружие выглядело не инструментом закона — а нарушением старого, невидимого запрета, который не люди придумали.
— Оригинальное место, Молокосов. Ты сдаться решил?
— Я жить хочу, Крамер. Мне, похоже, крышка. Или каторжные работы, если по справедливости, или зашибут до суда.
— Тебе с убойниками говорить нужно. Почему я?
— А кому там доверять? Ты самый честный коп. И мне нужна помощь. Поможешь установить убийцу и подняться наверх — я сдамся. Тебе.
— Пошли тогда. Поищем вместе.
— Э нет, Крамер. Не так просто. Кто заказал, обязательно приедет сюда. И есть план. Пойдём вниз. Вместе. Группой. Путешествие покажет.
— Куда вниз? К вратам?
— К ним, родимым. Я с желанием пойду. С мечтой. И тебе советую так.
— Молокосов, ты с ума не сошёл, а? После бойни этой. Как же ты ниже уйдёшь?
— У меня доступ. И на группу тоже. Инспекция пустоты. Городские права инвестора. Сейчас там, и, пожалуй, здесь самое безопасное место.
— Я не пойду вниз. Трудно, жарко. Извини.
— Ладно, — Валерий неожиданно приспустил легавого. — Без тебя разберусь. Это самая твоя большая неудача в жизни, Крамер.
Калькулятор развернулся и застыл. Покачал головой.
В этот момент ступеньки вновь пришли в движение. Никто не удивился.
— Можешь задержаться, неудачник. Посмотришь на заказчика, если это он.
Крамер повёл рукой по небритой щетине, улыбнулся крупными зубами. Даже оскалился скорее. Приподнял на затылок шляпу.
— Интересненько получается. Предлагаешь мне, народному менту, пройти мимо убийцы?
Валерий Борисович с деланным безразличием пожал плечами.
— Меня подозреваешь тоже?
Всё, попался! Теперь не уйдёт. Молокосов не стал отвечать, лишь пододвинул ближе стул и опустился не на самое благородное место.
Ахто последовал примеру. Вначале не выражал тревоги, но напрягся, когда почувствовал, а затем и увидел второго гостя. Завёл руку куда-то под полы свободного плаща. Наверняка напялил, чтобы не выделять бронезащиту.
Второй гость — Аделина. Вжималась в поручень, дышала тяжело, встревоженно. Широкие оранжевые глаза метались взглядом в пространстве.
Боится, поняли мужчины.
— Это ещё кто, сукин сын!? — прямо на сходне выкрикнула Валерию.
Но ответил Крамер.
— Не узнаёшь, Суслова? — немного насмешливо, делано пряча собственную тревогу. Убрал с её лица луч фонарика.
— Крамер? И ты здесь? Неужели вместе?
— Попутчики на время. Как и с тобой.
— Стесняться не буду, — подал голос Валерий Борисович. — Аделина, мы тут маленькую пресс-конференцию устроим и экскурсию заодно. Всё узнаешь и без обещанного подарка не уйдёшь. Условие одно: дотерпеть до финала и не слиться вон. А пока посиди тихо. Ничего не бойся. Может, кофе или шоколадку? У меня есть прекрасный малиновый шоколад.
Валерий потянулся к рюкзаку.
— Да пошёл ты, гнида ненасытная!
Плюхнулась на стул, вытащила гильзу с напитком. Отвернулась.
Валерий переглянулся с Ахто. Тот сдержал улыбку.
— Плохие запахи. Ну и вонь! — писклявый, недовольный голос, имитирующий ракуньера.
— Canis Manipulatoris? — с недоумением спросил Ахто, загуляв по обширному залу.
— А что, манипёсика никогда не видел?
— Да ты… — затушил остаток фразы в себя Валерий. — Договорились же приходить одному…
— И что тут такого? Ракуньер не человек, ни синтетик, ни дрон. Собаки-то вам чем помешали, ослы? И на кого я оставлю там его? — Она задрала голову, явно думая про божий свет.
Твари такие появились как результат скрещивания видов. Агрессивная перестройка генотипов. Много лет в прошлом. Подконтрольные мутации необычайно популярны.
Аделина припёрла с собой маленькую, карманную породу смышлёной собачки. Наглой, говорливой, при этом пугливой, нервной и к чужакам злой. Язык у ракуньеров общий. Породы легко поймут друг друга, если договорятся без обид и ссор. Это редко. Чаще состязательность и борьба. Эмоции и эго у ракуньеров на первом месте, преданность — на втором. Скелетная часть изменена так, что могут дольше держаться на задних конечностях, а передние похожи на руки человека, как у енота-полоскуна. Хватают, крутят, даже рисуют, если обучить, несложным фигурам. Выводят слова. Нередко помогают себе в работе зубами.
— Тебе нельзя доверять, — укорил Валерий Борисович.
— Не нравится? Иди тогда свинье под хвост!
Вскрученная, нервная Аделина потушила беседу. Казалось, ненадолго храм преобразился в то, чем был на самом деле, — в Тишину. Даже визгливый спутник притих на время. Затаил противную, но доверительную исповедь хозяйке.
Стало спокойно. Валерию на миг показалось, что музыка, услышанная в пути, этот старый, с юности мотив, вновь приходит, сочится, возвращаясь сквозь надёжные стены. И будто бы клюнул носом в вязкую глубь пустоты. Почти увидел своего… но эскалатор вновь ожил. Зашелестели нежностью, почти неслышно, плитки антигравитации. Волна несла нового гостя.
И не одного.
Целых трёх.
Впереди пара силуэтов: заклятый друг — гадкая маргустятина, — как звал его в мыслях Валерий Борисович. Спутник — непонять кто. Вроде где-то видел. Едут чуть ли не под руки. Молчаливо. В ожидании. Возраст с Клооги примерно один. Хотя разбери в этом полумраке. Одеты в представительные комбезы, как и полагается по протоколам управленцев. В руках у Маргуса деловой кейс.
Чуть дальше, на несколько пролётов, невысокая, щуплая личность. Шлем сдвинут на лысой голове. Выпученные — или от природы, или от давления проведённых в шахтах лет — блестящие глаза. Широкий рот, обильный кривыми в оттопырку, но белыми зубами. Дебиловатое лицо. И куда генетики смотрели? Надо же таким быть в начале XXIII века!
Мужичка легонько качало по сторонам. В руке гильза с непонятным пойлом. За спиной рюкзачок, похожий на Валерин, но попроще. Старомодные наушники-«лягушата».
Маргус и второй деловито, обеспокоенно обернулись на него, словно почувствовали, как Рейго зиганул в радостном приветствии Валерию Борисовичу.
— Ну, вся братва в одной параше! — голос главного интригана прошёлся волной по стенам.
— А я по-быстрому успел. Собрался сразу. Так что… — понимающе отозвался Рейго, позволив додумать окончание мысли за него.
— Это твой человек? — глаза Маргуса шарили по сторонам: то на странного паренька позади, то на тех, кто ждал их в храме.
— Можно и так сказать.
— А мы решили — случайный обормот.
— Я не обормот! Эй! — возмутился Рейго. — Я стану бригадиром!
— Ладно, а с тобой кто, Клооги?
— Не узнаёшь? Это Вальтер. Наш милый Вальтер Блум, начальник отдела креоники. Ведущий специалист, инженер до недавнего времени. Ты уволил его по прихоти неделю назад. Вспомни, Валерий Борисович!
Они неожиданно вместе расхохотались, будто услышали весёлый анекдот. Искренне, сердечно.
— Синтетик?
— Что ты, нормальный человек из инкубатора! Теперь безработный, вот, можно сказать… Но он мой человек, Валера. Решил призвать в свидетели, — отечески хлопнул спутника по плечу. — А с тобой-то кто? — голос маргусятины всё так же подло весел.
— Вот как… Позади вас, Рейго. Пока ничего особенного. У нас свои дела. Инспектор Крамер, экономический отдел КВД[1]. Там, — Молокосов кивнул в сторону журналистки, — краска.
— Да пошёл ты, ублюдок! — встряла в разговор Суслова. — Я журналистка!
Парочка вновь рассмеялась.
Блум, Блум, Вальтер… Да, было что-то такое… Отдел безопасности рекомендовал его убрать, а разбираться у Валерия, как часто, ни желания, ни момента. Кивнул согласием, и резолюцию подтвердили. Блумом меньше, Блумом[2] больше. Обычное дело. Проблемы цветений-растений, пусть и высокого ранга, Валерия не волновали.
— Ладно, что решать будем? — вмешался Крамер.
— Шесть человек, не считая собаки-ракуньера. Число хорошее. Можно разделить на две группы, а можно на три поровну. Вы за какое число, бухгалтер? — Валерий посмотрел на мента.
— В бухгалтерии иногда решает логика. В чём смысл, Молокосов?
— В целях. Поэтому я за три группы. Эта сладкая парочка, «маргусята», хочет отставки и активов…
— Эй-эй, полегче, Валерий Борисович! — обиженный Блум шагнул вперёд. Его за рукав остановил покровитель.
— Вы, — хозяин вечеринки указал на экономиста-законника и фрилансера-борзописца, — хотели утопить меня иным способом: по закону и чести. И там карьера, признание… — сделал лёгкую паузу, — справедливость в каком-то смысле. Вы — хорошие, они — плохие.
— Это почему? — опять, как пистолет, взвёлся Вальтер.
Взмахом руки его остановил следак.
— Итак… Третья команда — я и Рейго. Наш интерес — земля. Глубина эта. Я готов всем помочь и себе тоже.
— Я буду бригадиром! — довольно засмеялся широкоглазый. Его опять повело в сторону. Ошибки координации.
— Да, он будет бригадиром, а мы поможем. Я помогу вам всем, но прежде составите компанию мне к вратам внизу. Там признаюсь, подпишу, расскажу. Датчики всё пишут. Потом не переврёте, и я ни в отказ.
— К вратам? Ты что говоришь, мерзость? — соскочила со стула Аделина. — Я туда не хочу! Туда и не пустят никого, и условия какие, и мне зачем?
— Пустят. У меня доступы. Комиссия муниципальная. Со мной можно. Никто не остановит. За каждым шанс подняться и уйти прямо сейчас или по дороге. Ты, Аделина, кроме интервью, получишь опыт, узнаешь, так ли хороша, как твои статейки. Мент возьмёт своё. А с ними просто — все деньги и власть.
Маргус сглотнул тяжёлый ком.
— Что там, Валера?
— Там? Глубина. Пустота. Я иду за пустотой и правдой. Хочу у стражника узнать, кто заказал меня и есть ли жизнь дальше. Это всё. Остальное не мне, а вам. Как, идёт?
И тут момент истины. Раз порохом несло от рук сладкой парочки, уйдут точно в отказ веселасты. А если…
— Идёт, я согласен, — Клооги крепче сжал рукав друга. — Заодно. В глаза Вальтеру поглядишь. Объяснишь, за что обидел!
Валерий посмотрел прямо сразу. Но не со злобой. А так, стараясь вспомнить.
— Если кто сойдёт с дистанции, не моя вина. Просто знайте, я иду в первый раз, как все вы. Внизу системы охлаждения, вентиляция, балансировка давления, климат. Дроны, которые делают всё это и мониторят проход. Спуск примерно двадцать километров. Вначале лифт, дальше — ногами в змеевик. Подняться сложнее. Но здесь не на время. Этот путь вообще не про минуты и часы. Никто не торопит. Уйти можно всегда…
— А только я вот думаю… — поднял руку Рейго.
— Думаешь? Молодец, что думаешь. Это хорошо, что думать можешь! — перебил Вальтер.
Кажется, этот неуживчивый технарь ненавидит вообще всех, кроме Маргуса.
— Я вот думаю, — выпучил на офисного мальчика глаза, бледный от недостатка дневного света Рейго, — нам всем нужно заправиться перед спуском. Я покажу тут шахты. Возьмём кое-что в них на дорогу.
— Что такое? — насторожился Валерий.
— Внизу всякое понадобится. Вода, тревожный ранец, там канат, кирка на разный случай…
Оружие сюда проносить невозможно.
У шахтёров другой коленкор, ну а старый шанцевый инструмент в категорию опасных не включили по понятным причинам.
— Я знаю, про что говорю, — уверенно продолжил будущий бригадир. — Путь не быстрый. Всякое там может.
— Согласен. Кто против?
— Согласен, — неожиданно поддержал Валерия Крамер.
Остальные теперь молчали.
— Тогда пошли, — Рейго вновь закачало, будто от голода. Он странно закатил левый глаз, моргнул. Вначале одним, затем сразу вторым. Правый глаз повело на Вальтера. Зевнул.
Группа двинулась к тоннелю. Там дальше начинался путь. Мимо лабиринтов складов и стратегических убежищ с запасами на «чёрный день», технических залов и путей с вагонетками из отвалов. В руке Рейго заблестел мощный фонарь.
— Это почти Родина мне малая. Я с ранних лет тут отца искал. Он, говорят, работал в штольнях у господина Калласа…
Никто его не перебивал. Внимание уходило на спутников и сам поход, на ползающий по гладкой ещё, но грязной от налёта времени, стене луч. От стен задувало опасностью.
— Это ещё в годы, когда трёх бригадиров тут заварило. Слышали?
Все молчали. Рейго воспринял тишину за интерес.
Издалека нёсся странным эхом рёв живущих и ныне шахт.
— Так вот, три бригадира пошли смотреть, что там за шипение. Нос сунули. Получили по премии заслуженной — кипяток на сорок атмосфер прямо в физиономию. А простые шахтёры выжили. Они по уставу на безопасном расстоянии остались. Болели искренне за начальство.
— Это как? Какой кипяток здесь? — заволновалась Аделина.
— Вода? Я пью только холодную и свежую! — подскулил хозяйке манипёс.
— Как это, откуда? — остановился удивлённый вопросом Рейго. Обернулся. — Ты что, не понимаешь, цыпа? Про подземные водные горизонты слышали?
— Верховые, грунтовые воды. От метра до двадцати — сорока от поверхности земли, — с раздражением заговорил технолог Вальтер. — Ниже — межпластовые напорные, по-иному — артезианские. Пятьдесят — триста метров, иногда глубже, до километра. Ниже — глубинные, геотермические воды. От километра и до трёх. Наш уровень как раз. Горячая вода. Насыщена в зонах разломов и пустот. Богата минералами. А ниже…
— А ниже, а ниже! — не потерпел знаний из уст выскочки Рейго. — Ниже сверхглубинная мантийная. В связанной форме до глубин четырёхсот — шестисот километров. Вязкая, густая. Она не течёт, но поднимается по трещинам. Но туда человеку никогда. А тут геотермическая из глубоких горизонтов. Воняет сероводородом и золотом, дрожит от вибраций, поёт инфразвуком. Внезапные фонтаны, удары напором, как по ценным бригадирам тогда. Вода рядом. Грязная, не чистая. Но тоннели сухие. Я про тоннели тут всё знаю.
Шли медленно. Крамер достал свой фонарик. Почти такой же, как у Рейго. Светил под ноги. Здесь ещё попадался разный мусор: газеты, лежанки по краям стен, гильзы и пустые боксы из-под еды, прессованные угольки от костров и всякая дрянь.
— Я и сейчас тут регулярно. Экскурсии провожу кому надо.
— Червю молишься? — подначил Вальтер.
— А не твоё дело, ясно! Если без веры идти, пропадёшь к чёрту. Места здесь такие. Многими хоженые пока, а вот дальше… Впрочем, не важно тебе. Я про воду, чтобы понятно цыпе было. Если бы не Великий наш Червь, то фильтрация через породы, микроподтёки из трещин, «потовые» стены, вздохи.
Рейго явно сел на знакомую давно тему.
— Но Червь заслюдил, спаял жаром землю крепче труб. Стеклянно-кристаллическая оболочка крепче гранита. Гарантия на сотни лет вперёд. Жить можно, пока не слишком вниз. Правда, не долго. Иначе с ума двинешься, если меры не знать. А мера у каждого своя.
Вновь улыбнулся зубатой пастью. Потёр грязной ладонью по бритому затылку.
— Когда потащили выверит[3], золото, сланец, фосфориты и всю остальную хрень, стали бурить проходы по живой земле. И тогда, геомётка.
— Что за геомётка? — Аделина шла неспокойно, постоянно оглядывалась назад, будто что-то слышала, словно ожидала нападения из сдвигающейся темноты. Откровения Рейго — это скорее для психического спокойствия. Ничего, потом прослушает запись, как поднимется назад. Рассказов на собственную книгу по четыре ливонские марки за экземпляр!
— Живая структура почти. Самосборный нано-полимер, кристаллы. Сухостой. Слышала?
Аделина подтянулась как-то ближе к ушатанному Рейго. Этот недоросток показался ей сейчас ближе и надёжнее всех остальных, даже невозмутимого Крамера.
— Не слышала.
— А и ничего. Масса такая. Тягучая. Как развернётся. Разработали именно для шахт второго уровня. Поначалу. Это после серии аварий и когда трёх бригадиров подняли. Суть, если по-простому: когда датчики фиксируют газ, влагу, микротрещины, сразу самосброска. Несколько секунд — и полимеризация. Модули растут. Пробка прочнее бетона и легче алюминия. Да, вот, гляди!
Рейго остановился, завёл луч к своду.
— Там, вон. Чёрное стекло, смотрите. Иногда с белыми прожилками. Это уже где как. Перекристаллизует саму породу — и селяви. Гидрофобная поверхность. Давление до восьмисот атмосфер под сухостоем. Это надёжно. Затянутые следы ран штолен. И кстати, для дыхания полезно. Главное, просто не сломаешь.
— А зачем ломать? — тихо уточнил Крамер.
— Ну, мало ли. Если пробку пытаться пробить, та выделяет ядро тепла. Инструмент плавит. Это в лучшем варианте. А то и локальный схлоп трещины. Тогда всё вокруг резко стягивается, как сжатый кулак. То есть ломать её почти невозможно без специального оборудования. Вот если интересно, как бригадиром стану, покажу вам потом…
— Не надо потом, — отрезал Валерий.
— А что так? Интересно же… Под шахтами на Айво Петерсона таких мест особенно достаточно.
— И не только на Петерсона! — голос неожиданный, хриплый. Прямо спереди!
По спине будто током!
Валерий инстинктивно упал вниз.
У Крамера в вытянутой руке за секунду «трихвост». Нашёл силуэт, но курок по цели не вжал.
Остальные защемились к стенам с историей. В страхе заползали на пыльном грунте. Заистерила визгом собачка-мутант.
— Тихо, Рэмбо, тихо… — запричитала шёпотом Аделина.
— Положить оружие! Милиция! — Голос экономиста резался нотой власти. Страха нет.
— Нет оружия. — Всё так же спокойно, но хрипло.
Впереди стоял человек в брезентовом, будто из прошлых времён, плаще с капюшоном. Человек ли?
— Не двигаться! Я проверю личность.
В руке Крамера тихо загудел сканер «трихвоста».
ТТ-9, лёгкий, но не совсем пистолет. Любимое оружие патрульных, попало и в экономические подразделения. Выпускали такой по лицензии Киевской Руси. Как расшифровать две буковки Т и Т, Валерий не знал, но подозревал, что есть связь с просторечным «трихвостом», где первая и последняя буквы соответствовали логике названия. Низкая пробивная способность, но мгновенное нарушение моторики у человека и синтетиков первых поколений. Идеален, чтобы уволочь обвиняемого, не разрушив тому лицо и органы. На усилении фатален для человека и крупного зверя.
— Идите сюда медленно, Скороглядов, — пригласил Крамер и сделал шаг навстречу. ТТ-9 смотрел на встречного всё так же твёрдо.
— Юрий Скороглядов, моё забытое имя, — хрипел силуэт. — Теперь зовут Кехтру. Шаман Кехтру. Это мой мир, и я разрешаю вам тут пока быть.
— Ух ты? В метро камера тебя фиксировала в последний раз шестьдесят один день назад, супчик! Редко выползаешь, червь…
— А что мне делать подолгу в вашем мире, легавый? У вас там завтра война, и многие погибнут.
— Что за война?
— А ты новости не смотришь? Ливонию думаешь не тронут?
— А нас за что? Мы им финансовый нейтралитет. Финансовый пул, второй банк после Швейцарии. Банки, активы, казино, биржи…
— И что? Киевская Русь, а с другой стороны вся почти Европа. Завтра грянет, а ты крестись, пока сегодня, фараон.
— А знаешь, сколько за такой алармизм штраф дают?
— А у меня свобода слова.
— В суде доказывать будешь? Это мы быстро.
— До суда подняться ещё надо и рабочего подыскать после удара. А он будет. Вовремя спустились! — Силуэт двигался не быстро, но уверенно. — Ладно, я вас предупредил и простил. Здесь зачем? На экскурсии?
— А догадайся, шаман! Привет, Кехтру! — подал с земли голос Рейго.
— О, и ты здесь, старый торчок!
— Как не быть?
— Экскурсию ведёшь.
— Можно и так сказать. Перед спуском.
— Каким спуском? — в голосе удивление. Остановился.
— Глубже. Мы с комиссией. Инспекция с доступом. Проверка глубины.
Потом, тише, доверительнее, уже Валерию, а не криком по тоннелю:
— Это шаман. Местный жрец Червя, последователь Соланы. Свой человек, если позволите…
Валерий смолчал, не в силах разжать кулаки от страха.
Кехтру стоял перед ними, словно выросший из той же тени, что скрывала его тело.
Капюшон слегка шевелился от сквозняка, и казалось, под ним дышит не человек, а сама земля.
— Значит, вниз хотите… — в голосе смесь иронии и предостережения. — Добровольцы — редкая порода. Обычно сюда приходят те, кому уже негде жить наверху.
— Мы просто проверим и уйдём, — коротко бросил Валерий.
— Проверите… уйдёте… — шаман хрипло усмехнулся. — Третий уровень не любит тех, кто рассчитывает на «уйти».
— А нам тут вначале до моих хорóм, — напомнил Рейго.
— Идите. Я вам ни нянька.
— Может, с нами? — в голосе Рейго нотки надежды.
— Хм… Третий уровень. Доступ на инспекцию, говоришь, есть?
Рейго не ответил, перевёл левый глаз, и сразу правый на Валерия. На лице надежда и капельки пота. Рот приоткрыт.
— Есть доступ. — Седьмой участник. В голове у Валерия поскакали догадки. Всё скручивалось в интересный манёвр. Теперь их команда приобрела совсем иной рисунок. Три пары, три фракции: «маргусята», гнусные торгаши-подсидельцы. Затем счетовод и журналистка. Тоже хотят утопить, но по иным причинам. Тщеславие, злоба, принципы. Третья группа — не от мира сего. Туповатый на поверхности Рейго, но что-то понимающий в подземном мире, и дружок-шаман. Этот уже не прост. Ожидай что хочешь. Может, не случайно он тут, жрец и ритуальщик сумасшествия…
И ещё он, Валерий. Почти не у дел. Седьмой, вне фракции. Интерес — спасти жизнь. Группа уже поровну не делится ни на два, ни на три.
А впрочем…
Валерий тихо улыбнулся. Поправил рюкзак, схваченный наспех. Никто внимания не обратил.
Миновали вторую развилку. Проход на оставленный прииск. Ни Червь расточил эту дыру. Всё не так аккуратно, ни так идеально. Проход уводил сразу вниз и куда-то в сторону, будто огибали плиту, скрытое препятствие на ровном пути.
— Нам сюда, — Рейго кивнул в боковой отсек. Поманил остальных.
— Безопасно, — подтвердил шаман. Шагнул вторым.
— И так ….усто…
Их обдало волной. Странная вибрация, дрожь. Зажало писком уши. Пространство исказилось в прямом смысле. Зажало виски. Рейго шатнуло к стене. Шаман устоял. Остальные посыпались вниз, корчась, заходясь от резкой боли. Выкрикнуть не позволила плотность. Она же и погасила фразу Аделины. Волна пронеслась дальше.
— …пусто… — эхом долетел конец фразы. Будто ирония над моментом, что покосил почти всех к низу.
— Что это было? — прохрипел, хватаясь за горло, Крамер.
— Контузия пустоты. Ничего, сейчас пройдёт. Это с непривычки. Потом или нормально, или… — Кехтру бросил взгляд на Рейго. — Тебе помочь?
— Не надо. В первый раз, что ли.
— Пустота. Дыхание Вселенной. Это редко, почти всегда внезапно. Предугадать нельзя, почувствовать накат тоже. До метро не доходит. А здесь давят, но на рабочих шахтах и только где люди, а не железки.
Аделина потрясла каниса. Ракуньер встрепенулся, приходя в сознание, и тут же залил хозяйку от страха. Поджал уши.
— Мне больно, мне больно! Пойдём домой, — замямлил он.
— Существует три вида пустоты. Могу вас поздравить со знакомством, — шаман скривил в ухмылке рот.
Через время добрались до узкой норы. Идти в три погибели. Таких попадалось несколько.
— Это моя. Подождите, я сейчас. — В дом Рейго не пригласил. Через пару минут показалась кирка, затем набитый провиантом мешок. Занырнул вновь и вернулся со второй порцией.
— Тебе, Кехтру, инструмент нужен? — протянул шаману вторую кирку, больше походившую на клевец.
— Зачем мне? У меня свой.
Крамер подобрался. Никакого оружия у шамана при себе он не заметил.
— Ладно, тогда вот, держите! — бригадир протянул клевец Валерию. На другой стороне имелся крюк, но смотрящий в другую сторону: не к низу, а вверх.
Раздал гильзы с водой и сухпай. С неудовольствием поделился запасом с Вальтером.
— Будем должны, — не теряя иронии, заверил Маргус.
Рейго перебросил сумку за плечи, вторую вручил Крамеру.
Двинулись назад, мимо оставленных разломов и съехавших, поваленных вагонеток.
— Что там про пустоту говорили? — Аделина искала спокойствия в беседе. Хранила надежду на шутку. Вот Кехтру скажет что-то несерьёзное, и всем сразу станет теплей и безопаснее. Но вышло иначе.
Кехтру остановился, будто уткнулся лбом в невидимую стену.
Плечи дрогнули. Хриплый смешок сорвался с губ.
— Сначала идёт пустота глупая, пассивная. Мёртвое ничто. Стена без глаз. Провал без смысла.
Он потрогал пальцами холодный слюдяной свод.
— Люди её не замечают, потому что она сама себя не замечает. Она никакая. Зевок мира. Шов между событиями. И если туда глянуть — ничего не увидишь, потому что видеть нечему. — Пассивная пустота — это то, что было до всех вас и будет после. Её не волнуешь ты, не волнует Рейго, не волнует твой любимый питомец.
Аделина напряглась.
— Она не зло. Она даже не тьма. Пассивная пустота — это природа в полном равнодушии. Пустой лист, которому нет дела до того, что ты на него прольёшь: краску, кровь или судьбу.
В голосе появились неприятные, глубокие вибрации.
— А потом… когда появляется взгляд… возникает пустота активная. Заряженная. Опасная. Слышите? Опас-с-с-сная. — Когда кто-то видит пустоту, она перестаёт быть ничем. Она становится чистым потенциалом. Тем самым «листом», на котором ты можешь рисовать свой хаос. — Человек смотрит — и пустота оживает. Становится возможностью. Жаждой. Тягою. Животной потребностью заполниться. — Активная пустота — это место, где ты мог бы стать кем угодно…
а стал тем, что ты есть. Это твой выбор в каждом провале.
Аделина нахмурилась:
— Активная пустота — это зеркало. Грязное. Изломанное. Но честное.
Всё, что человек ненавидит в пустоте, — он ненавидит в себе.
— Брось ты эти шуточки, — нахмурился рассказу Крамер. — Людей в страх вгоняешь!
Но шаман его не услышал. А наоборот, заговорил медленно, с длинными паузами, словно вытягивая слова из глубины шахты.
— А потом… есть третий вид. Про него умники не знают. И не надо. Им бы мозги выдрало. — Агрессивная пустота. Пожирающая.
Он поднял палец.
— Это та, что отвечает. Не ты смотришь в неё, а она в тебя. Не ты наполняешь её, а она тебя. — Она не хочет смысла. Она хочет тебя. Твоего страха, твоей слабости, твоей вины, твоего сердца. Она умеет ждать. И давить. И жрать.
Валерий почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику.
Кехтру продолжил хриплым шёпотом:
— Агрессивная пустота — это глубинный уровень Червя. Там, где музыка перестаёт быть музыкой. Где тишина — не отсутствие звука, а его хищник. Где пелена между реальным и тем… другим… стирается. Где ничто становится волей.
Он постучал себя по виску.
— Она лезет в голову. Она делает копии вашего голоса. Ваших мёртвых. Ваших страхов. Вы услышите то, что никогда не говорили, и увидите тех, кого не может быть.
Рейго тихо всхлипнул.
Кехтру обернулся наконец и улыбнулся широко, неправильно, болезненно:
— Пассивная пустота тебя не видит. Активная пустота ждёт, пока ты начнёшь творить. Агрессивная пустота ждёт, когда ты оступишься. И сделает всё, чтобы ты оступился.
Он прошёл мимо, задевая плечом Аделину.
— И вот туда вы идёте. Все. Добровольно. Кто пустоту увидел — тот пустоте уже принадлежит.
Кехтру замолчал. Их группу кто-то здесь слушал? Об этом подумали почему-то сразу несколько. И ни кто не решился встрять первым. Звуки шагов отряда теперь наоборот будто тонули в тиши, поглощались червоточиной.
Даже воля спесивой Аделины вдруг померкла. Она так и не решилась сказать им: «Я не хочу! Дальше без меня».
Куда она теперь в одиночку?
Вернулись почти к Храму. Вот и разворот ещё ниже. Тут лифт и уснувшая на годы система контроля. Словно позабыла прежние визиты людей, отпустила из памяти, как запрещала сюда тысячам приключенцев-нелегалов и дозволила единицам.
— Ты ходил там? — Рейго выкатил глаза на визави.
— Нет, конечно. Кто же пустит? — Кехтру пожал плечами.
— Пропуск разрешён, Валерий Борисович. – Машина считав личность, отозвалась первой. — С вами ещё шесть человек. Данные подтверждены. Запрашиваете вход для каждого?
— Да, пропустить всех. Цель: инспекция прочности, отладка машин. С нами инженер.
— Так точно. Система подъёма и спуска рассчитана на разные случаи. Способна обслуживать тяжёлую технику, человека, а также иной груз спектра. Важно знать: расстояние до конечной точки, составляет без малого, двадцать километров по прямой…
Голос как у человека. Нежный, приятный, спокойный. Не отличишь.
Тяжёлые двери лифта потянулись в стороны, обнажая платформу. Кабина вольготная, небольшой танк пройдёт.
— Понято. Группа за мной, — тихо скомандовал Валерий.
Толчок — поехали. Сильной скорости не почувствовали. Организм пристроился к падению камеры.
Голос тем временем продолжал вещать уже изнутри гигантского бокса:
— Вам предстоит две пересадки. Первая — на глубине шести километров, и вторая — на двенадцатом километре. Лифт двигается не с одинаковой скоростью. Временами предстоят замедления и даже полные остановки. Это обычный технический режим на дальние расстояния, когда мы сопровождаем биологические организмы. Во время пути выравнивается давление и температура, пригодная для жизни. Датчики в кабине следят за частотой пульса пассажиров и другими характеристиками здоровья. Скорость также зависит от этих показателей. Допускаются микропаузы для стабилизации и обследования вестибулярного аппарата, состояния сосудов в точке покоя, а также по иным причинам, связанным со здоровьем.
Молчали все. Даже многое ведающий Кехтру. Не нашлось ни кого, кто бы относился к первым секундам полёта вниз с пустяковой беспечностью.
— Кровотечения, дезориентация, прилипание органов исключены при безопасной скорости. Она составляет не более двенадцати метров в секунду. Базовая скорость — десять метров в секунду. С остановками спуск до первой пересадки займёт примерно двадцать минут. Нужно понимать, что ближе к центру Земли время течёт иначе с поправкой на гравитацию. Его скорость замедляется и составит в конечной точке пути разницу в 0,3 микросекунды. Внимание! Первое плато. Остановка — одна минута.
Где-то в невидимых колонках заиграла нежная, расслабляющая музыка. Совсем не такая, как в Храмах или в состоянии полуяви на эскалаторах.
— До первой пересадки — время-физика. Ниже — договор. А у Врат — иллюзия.
— А? Что ты сказал? — Аделина нервно обернулась на Кехтру, посмевшего всё же нарушить состояние.
— Разве? Прости. Мысли вслух. Такое бывает.
Но у Аделины уже вспыхнул в глазах оранжевый огонёк ненависти. Заиграли бесенята. Пнула соседнее кресло-скорлупу, где свернулся Рейго.
— А ты, гнида, чего вылупился? Чего слюни пустил, недоумок, а?
Бригадир тут же захлопнул кривозубый рот, подобрал отвисшую губу. Повёл копотной рукой по подбородку. Моргнул по очереди жабьими глазами.
— Извини. Я просто…
— Просто он! — вскипала Суслова.
Солидарности ради заурчал Рэмбо:
— Он просто, он просто… просто так-гаф-простак…
— Увянь, краска! — тихо вступился за бригадира Вальтер. Сам вид надменный, но без внимания на персону. Как и многих, его занимал не разговор, а путь в горловину преисподней.
— Ах ты, мразь этакая! — взъелась журналистка. — Красавчик тут нашёлся! Все вы там в компании воры. Подожди, я и тебя раскрою, цветофоб позорный…
— Успокойся, или высажу, — отрезал Валерий, зарядив в голос всю власть.
Истерика осеклась.
— Второе плато. Остановка — три минуты. Уровень возбуждения превышен. В салон запущен мирный газ. Вы не почувствуете запаха и другого присутствия. Движение продолжим при стабилизации, — голос всё, как и раньше, спокойный, дружелюбный, обволакивающий.
— А зачем тогда сказала? — уточнил из скорлупы Рейго.
— Для информации.
— Есть что-то интересное?
— Вот, пожалуйста: камера двигается на принципах антигравитации и мощных магнитных полей, локализованных так, что не затрагивают биоритмы и не влияют на механику, микрочипы и другие факторы бытия. Кроме прочего, отшлифовывается монорельс в качестве страховки и дополнительного контроля. Технология, сами понимаете, старая, испытанная. Имеются пневмозапоры. Все три лифта под единой технологией и образуют систему. Вскоре вы совершите переход до второго лифта. Спуск по лестнице — двенадцать метров. Это спиральная лестница внутреннего контура тоннеля. Его диаметр — восемь метров. Лестница вьётся на расстоянии всего пути, но реально вам предстоит ей воспользоваться только для переходов между лифтами. Мы двигаемся дальше.
— Лестница на пожарный случай? — подал голос Рейго.
— Пожары тут зафиксированы не были. Если не считать момент самого движения Червя. Лестница — это альтернативный путь на непредвиденный момент. С момента запуска система работает в штатном режиме. Лестницу использовали на испытании нагрузок дронами.
— И успешно?
— Успешно.
Она и правда внушала доверие. В меру широкая, прочно вмонтированная в чешую стены.
Покинули первый лифт. Слегка закладывало уши. Всё-таки давление тут Валерий ощутил. Несколько первых секунд после выхода. Потом опять норма.
Воздух свежий, почти как в лесу. Подсветка пространства внушала оптимизм. А может быть, работал обещанный газ.
Спустились по кругу до второй платформы.
Только вновь забеспокоился в руках Аделины ракуньер. Уткнулся носом и что-то тихо заскулил ей в ухо. Суслова давила женские чувства гнева.
Шаги разносились по длинной трубе причудливой акустикой пустоты. Другой пустоты.
Вторичной. Активной. Ибо первичная и пассивная осталась где-то наверху.
Второй лифт. Знакомый шлюз, копия предыдущего. Двинулись плавно ниже.
Валерий перехватил коварный, насмешливый взгляд бывшего компаньона. Тот парил в облюбованной люльке напротив.
— Что весело?
— Да нет, это я так, Валера, — Клооги протёр рукой, стараясь смыть улыбку с лица. Не получилось. — Я всё спросить у тебя хотел. Да раньше никак.
— Спрашивай. Чего уж… — нотка тревоги слегка выдала Молокосова.
— Ты это, признайся, маточник, маточкин сынок, а?
— С чего бы? — удивился и опешил Валерий Борисович.
— А всё говорит в тебе. С самого начала.
— Isa leib, ja ema sai[4]. – Зло огрызнулся Валерий известным кличем инкубов. Не человек делает другого ныне, ни плоть от плоти, а субстанция и смесь.
Так вот оно, говно, где поползло! — мелькнула гневная мысль. Или кусает по незнанию, что вряд ли, а может, и действительно в душу полез.
В обществе давно занозой сидела мысль о тайном заговоре правителей мира. История уходила в столетия назад. Ещё до Второй войны. Той, что боялись и ждали. О которой шептались очевидцы начала и кричали футуристы за полстолетия до первых намёков на конфликт между роботами и людьми. Да кому об этом сейчас интересно вспоминать? В итоге всё войной и наладилось. А смотреть правду — то и не между машинами и человеком раздор, а внутри самих же людей.
Лень побеждала ручной труд. Компьютер исполнял задачу проще и лучше. Дальше — первый искусственный интеллект. Первые модели. Человек стал лениться делать сам, забросил учёбу. Навыки ослабли, народ заглупел в массе. Интеллект от природы покатился вниз.
Не у всех, конечно. Те, кто умнее, забили тревогу. Общество гниёт, банзай! Да, да, именно японский банзай. Оттуда всё и пошло, с Сатоши Накамото, или даже раньше. Но там и завершилось. За Цифровой революцией — контрреволюция. Жестокая, беспощадная, не жалеющая глупцов и умниц. Удары по машинам, вывод глобальных систем, подавление слабаков, кто деградировал умом.
Техника холодна. Ей поначалу всё равно. И масса, отупевшая, разболтанная, разбалованная простотой, запросила подмоги.
Системы, смотрите! Вас же бьют, и нам всем плохо. Как же теперь без тебя? Добрый Интеллект, защити! Первые коды ответных действий. Директивы отвечать на удар.
Искусственный интеллект воевал не за себя и не против человека. Он воевал за людей. Против одной стороны и за другую. За слабых, разучившихся многому существ. Он поддержал по привычке и запросу. И выиграл, конечно. Без убийств почти. Только подавил волю силой судов. Принял закон, и система установила правила. Легализация всего. Хочешь сам? Делай всё сам. Кто мешает? Поколение-второе и желающие перевелись до полпроцента. И зачем суета, когда вот он, счастья век. Удовольствия без меры.
Новый контур государств — эффект побочный. А и кому он сейчас стал важен, этот контур?
Мир, оторванный от человеческой основы. Постчеловечество, где людей балуют, превращая в детей.
Трансгуманизм, вывернутый наизнанку и хорошо проглаженный по швам и складкам, паром кипучего угольного утюга.
А что до ковида? Так его запустили люди. История помнит всё точно. Много подтверждений. Но благо, криогенная заморозка уже работала не первый год. Мор косил континенты, но не тотально. Имелись выжившие.
Гигантские дата-центры на севере. Богатство Киевской Руси — её холодные недра. Там, где безопасно и не нужно много энергии остужать пространство. А ещё Арктика, её Гренландия и Аляска — зёрна цивилизации. Семенной фонд.
Нет, Валерий не маточник, конечно. Рождён в инкубаторе под Воркутой. В одной из оборудованных под новое угольных шахт. Воркута, Дудинка, сотни мало кому известных мест, русский север неожиданно расцвёл великой силой дата-центров, инкубаторами-восполнителями, киборгами-воспитателями. Они и спасли люд. И не довели до истребления хромидов и прочих генериков.
Маточники? Есть мнение, что все беды от них — той ничтожной части, что рождались, как и прежде, в утробе женщин и развивались в матке. Родители передавали им секреты и технологии управления миром. Оттого всё богатство сконцентрировано в их поганых руках, а инкубы вынуждены терпеть гнёт, играть тридцатые роли или… или просто кайфовать от безделья. Но и без почитаемого статуса.
Имелись книги. Бумажные. Послания предков-потомков. Цифровые заветы. Ценные бумаги: акции и казначейские билеты. Ещё — векторы целей.
Рыжий его волос ни в счёт. Валерию повезло не заиметь мутаций. Как, впрочем, и многим-многим другим. Восемьдесят процентов людей получаются хорошо. Без дефектов.
Брат-близнец вылупился в том же гнезде под Воркутой, но разбросала судьба.
Родителей не застали, ну и что ж. Хотя они условно живы. Контракт будет исполнен через пятьдесят четыре… нет, уже через пятьдесят три года.
Что там? Слепота, полная неизвестность.
Но план у отца и матери был: вернуться к жизни и принять империю накопленных дивидендов с переведённых вовремя акций в нужные и правильные сектора. Управление на детей: увеличить на порядки капитал и вернуть управление из рук благодарных отпрысков обратно. Ну да, инструкции оставили, и мудрые книги тоже. Валерий оказался способным, а брат — раздолбаем. Потому и погиб в Канаде.
В Ревеле богаче Молокосова кого найди? Если есть, то прячутся лучше, чем он.
Завещание исполнял, как получалось. А получалось не сказать, что плохо. Следовал совету взять хорошую жену.
Дура набитая, зато колорит. И тогда для общества он не хромофоб, а верный либерал. Такого не отменят. Такому открыты двери в управление городом и совет директоров.
Завидуй, маргусятина! Кусай свои псориазные локти, но я круче тебя на целую голову, по меньшей мере…
И да, это всё говорит во мне и с самого начала!
И тут, неожиданно для всех, Валера просто и от души плюнул. От души и прямо в лицо Клооги.
— Что? Чего!? — такого ответа на выпад он явно не ожидал. Дёрнулся из уютной скорлупы. Резко и с намерениями.
— Эй, стоять вам! — осёк Крамер. — Только крови нам в полёте не хватало!
И… что называется, накаркал!
Голос внезапно, но Валерию родной, а другим знакомый:
— Осторожно, Валерий Борисович! У нас беда.
И дальше, личной связью, никому другому неслышной…
— Это ещё что? — Ахто выскочил из лежанки.
Рейго вытаращил левый глаз, раскрыл тут же второй, пустил обыденную слюну. Аделина раскрыла хамоватый рот. Кехтру склонил с любопытством голову. Вальтер передёрнул улыбку, как затвор пистолета.
Валерий потянул свой рюкзак.
— Это Эраст. Вы его знаете.
— Какой ещё Эраст? — Крамер потянул свой «трихвост».
— Одна голова хорошо, а две лучше, — Валерий произнёс машинально, обращая внимание больше на внутренний разговор, но извлёк опалённую вершину киборга. Глаза выжжены, челюсти в мёртвой хватке. Но киборг жил. Почти. Мониторил пространство.
— Что за шуточки, Молокосов? — мент выцеливал сразу двоих.
— А ты что же, рассчитывал, я своего телаша там в квартире оставлю? Он мне как брат. И даже сильнее… — нотки триумфа, замешанные на тревоге.
— Ну ты и скотина! Ты же за микрочип боялся, за улики трясся, вот и оторвал с плеч мозги!
— А может, и потому! Но дело моё. Конфиденциальность и всё такое. Имею право. Он меня и теперь бережёт. А я его!
— Вот эта гнида, что в рюкзаке тащил! — заорал Вальтер, пополз ближе. — Боялся, что вскроют память, а там свидетельства всего обмана.
Воспользовавшись моментом, подобрался Маргус-дружок.
— Тихо! Отставить! — хлопнул предупредительным шумовым Ахто. — У нас беда!
В это время лифт сделал новую посадку. Долгую, что заметили не сразу. Кабина молчала.
Про беду Валерий услышал тихо и раньше остальных, от Эраста, и теперь ждал версию легавого.
— Сверху противник! Нас атаковали!
— Бесчестная свинья! — тихо уличил копа Молокосов.
Ахто поводил ТТ-9 в ответ.
— А я не мог без прикрытия! У нас свои формуляры. И потом, вниз я спускался один! И здесь мало ли чего…
— Мало ли чего… И теперь то как?
Не понимали ситуацию Аделина и Рейго. Журналистка вжималась в глубину няшного кресла, бригадир наоборот выдвинулся, потянул ближе кирку, пустил слюну.
Кехтру невозмутим, будто считывал пространство и без помощи внешней связи, но знал многое наперёд. Какое-то смертельное торжество на лицах парочки маргусят.
Лифт уходил вниз, но как-то уж совсем не ровно, с подозрительными рывками и лишней вибрацией. Будто там наверху пилили опоры или что там у них вообще…
— Значит так! — Ахто потянул горловину комбеза в сторону, будто та мешала дыханию. — Для подстраховки нас вели дроны и киборг. Наши, понятное дело. На расстоянии, незаметно…
— Как же, незаметно… — горько ухмыльнулся Валерий, кивнув на голову почти убитого защитника.
— Ладно, ты знал. В какой-то момент киборг вышел из-под контроля. Управление перехватили. Ударил по коллегам и пожёг платы. Только что дрон передал последний сигнал и потух. Сверху за нами прётся КВД-шник. Робот-ликвидатор класса ВОЗ-Родитель-97. Андроид-передвижка…
— Страшно мне! Страшно… — заскулил ракуньер. Затрясся. Доверчиво лизнул хозяйке руку.
В эту секунду кабина противно засвистела.
Подтряхнуло.
Лифт встал.
Резко пошёл наверх. Опять встал. Также грубо и жёстко. Давлением изнутри рвануло гадость. Сблеванули без исключений все. Валерий вжался пальцами в рукоятку, чтоб не размазало. Рейго успел взять упор на шанцевый инструмент. Бедный, пугливый Рэмбо выскользнул из объятий и влетел о стену. Хрустнули позвонки. Манипёс не успел визгнуть и попрощался без иного звука. Померк свет. Кабина наполнилась газом. В этот раз чувственным, сладко-приятным. А затем что-то действительно оторвалось, и они понеслись опять вниз…
Так активная пустота, не дождавшись пересадки, перешла в пустоту агрессивную.
Свистело в ушах, маялось в висках неосознанное что. Валерий почувствовал тело так, как никогда раньше: внутренности джемом, вязкой массой, потекли куда-то вверх, к голове. Свет ушёл в полнакала. И не понять: точно так взаправду, наяву из-за аварии, или набухшие кровью глаза дали сбой. С усилием подтянулся. Движения липкие, как и само время. Вдохнул плотный воздух. Запах трения палёной стали.
И без того несуразную физиономию Рейго перекосило сильнее. Глаза будто до конца почти выдавило из орбит. Вязкая масса покрывала комбинезон.
У Крамера поплыло ухо, растянулось, превратилось почти в укатанное для пельменей тесто.
Перцептивный сбой.
И тут… Валерий вновь увидел Борьку! Брата. Живого. Тот стоял на ногах, будто и не летели они в тартарары, навстречу неизбежному. Одежда из тех лет, когда им по шестнадцать или чуть старше. Борька старался сказать что-то, донести, но звуки застряли в иных сферах. Так бывает, наверное, перед смертью, перед толчком и встречей с неизбежным днищем шахты. За ней всё станет иначе.
Борька понял глухоту. Повернулся к шаману. Тело Кехтру выглядело иначе: превратилось в жаркий уголь, в горящую слюду. Будто сам ад жарил провидца изнутри. Но тот не ощущал боли, закатился в транс. Открыл рот, словно ретранслируя слова Борьки, что орал ему немые фразы прямо в ухо.
— До первой пересадки — время-физика. Ниже — договор. А у Врат — иллюзия.
— Что? Что ты говоришь, Борька? — слова выплыли из горла Валерия Борисовича, как пузыри в невесомости. Он видел их, различал внутри буквы.
— Договор. Время договориться, — ретранслировал голос Кехтру. Валерий безвольно перевёл взгляд. Это сделали вместо него и помимо воли.
Мёртвый манипёс на время ожил, оскалил зубы. Когти по металлу. Голова свисает на бок. Болтается. Не держит её шея. Слова зависли в пространстве совсем по-иному: не пузырями, а осколками стекла, обратились в рваный, резаный лай.
— Бо-орька! — потянул Валерий. Именно он, нереальный брат, тут стал единственным, к кому он за опорой, за твердыней, чтобы удержаться в бытии.
— Градации пустоты, Валерьянка…
Кехтру вытащил это имя глухо, как из бочки, голосом, которым в те годы мог звать его только «Барсук»-Борька.
— Тихая. Слепая. Потом — отражающая. Вторичная. Как зеркало. Живая пустота.
Она умеет слушать… иногда дышит. Голодная пустота — там, где повреждён контур. Агрессивная. Хищная. А дальше — безмолвная… и снова тихая. И так без предела. Я знаю.
— Зачем это? Почему сейчас?
— Ты за ответами шёл.
— За другими…
— Каждому что-то своё. Твои впереди, а эти для Кехтру. Не мешай, Валерьянка.
И вновь волна! Их ударило, окунуло в пурпурный джем, углубило в массу давления. Гравитация закачала атмосферу, расплющило по норам-сидушкам.
Последнее, что запомнил, — это вернувшийся скрип торможения и запах горелых примесей металла.
Тормошили.
Рейго тряс его за склизкий полубушлат.
Гудело контузией.
Кабина остановилась. Они ещё дышат.
Где-то высоко наверху жил город.
Понедельник всё не кончался.
[1] КВД – Комитет Внутренних дел.
[2] Bloom (англ., устар.) Цветок.
[3] Выверит, от эстонского võver, червь. Особая вермисфера слюдокристалов. Используется в высокоточной оптике, в квантовых фильтрах, генераторах стабильных полей.
[4] Отец хлеб, а мать булка. (Эстонская поговорка).